«Любопытный мальчик. И очень настойчивый…» — шепнул голос внутри моей головы.

Я не изменился в лице. По крайней мере, очень надеялся на это.

— Работа очень хорошая, — сказал вслух. — Сразу видна рука мастера. Фарфор тонкий, роспись ручная. И хоть позолота местами осыпалась, было заметно, что наносили ее мастерски.

Холодный на ощупь Ангел был и легким и тяжелым одновременно. Физический вес в данном случае в расчет почти не шел. Я понимал, что держу небольшую фигурку, она не может весить много, несмотря на то, что фарфор сам по себе материал не из легких. Вес был другим. Эфемерным.

В моих руках лежало что-то настолько масштабное, что мне было сложно оценить. От ангела шла едва заметная вибрация, от которой пальцы начало едва заметно покалывать.

— Все в порядке? — уточнила матушка-настоятельница, настороженно глядя на меня.

Видимо, по моему лицу стало заметно, что я слишком сосредоточен и даже напряжен.

— Все в порядке. — устало улыбнулся я.

— Вид у вас такой, будто бы реставрация обойдется монастырю в целое состояние.

Я поспешно замотал головой:

— Ни в коем случае. Возможно, ее даже можно будет отреставрировать за счет Синода.

— Серьезно? — удивилась матушка Мария. — Это как?

— Дело в том, что после выпуска из Брянской Духовной Семинарии я получил распределение в столицу. Мне выделили жилье и мастерскую. И я беру заказы, которые назначает мне Синод. Они покрывают все расходы на материалы по смете, но саму работу не оплачивают. И при этом я могу брать заказы с других людей уже за деньги. На это развивать мастерскую. И ваш случай можно отнести к условно бесплатному, где материалы оплатит Синод.

Матушка удивленно подняла бровь:

— Очень интересно, — протянула она. — Но разве на статуэтку потребуется много материалов? Наверное, придется заполнить тонну бумаг.

— Скорее всего. Но все же я могу отреставрировать ее совершенно бесплатно. Считайте это моим вкладом в ваше доброе дело.

Она сложила руки на столе.

— А вы хитрец, — женщина смотрела на меня суровым, но уважительным взглядом. — Но не в плохом смысле. Все-таки хотите попасть в архив, я угадала?

— Ни в коем разе не стал бы так торговаться, — улыбнулся я.

— Молодой человек… — начала она покровительственно. — За годы своего служения я выпустила из стен нашего монастырского приюта очень много воспитанников. Повидала много разных характеров и типажей. И знаю, когда люди торгуются. Так вот. Вы действительно не торгуетесь. Вы делаете себя значимым, чтобы всем стало понятно, кто тут на самом деле в кому нуждается. И делаете это мастерски. Некоторые наши выпускники тоже обретали этот талант. Так уж получается, когда человеку приходиться опираться только на свой опыт, знаний, таланты и способности. Дети, у которых нет родителей, быстро понимают, что могут рассчитывать только на себя в этом огромном мире. И на помощь Творца. Но как говорится, на Творца надейся, а сам не плошай. Вот они и учатся.

Она устало вздохнула и продолжила:

— И у вас этот талант есть. Возможно, потому что вы впервые оказались предоставлены себе в огромней столице, где нет родственников и друзей. В вас проснулись качества, которые необходимы для выживания в огромном чужом городе. Либо вы всегда умели так делать, просто потому что это часть вашего характера. Точно не скажу, ведь почти ничего о вас не знаю, но я оценила вашу игру. И ваша ставка сыграла.

— Ох, — только и выдал я, чувствуя, что краснею.

— Видимо, вы напомнили мне некоторых наших подопечных. Я их всех бесконечно люблю, но некоторые, сами понимаете, могут особенно западать в сердце и врезаться в память. Мне не всегда известно, как складывается судьба этих детей, когда они покидают стены приюта, но всегда хочу верить в лучшее. И теперь хочу помочь вам.

Сам того не желая, каким-то чудом я растопил сердце строгой настоятельницы, и от этого почему-то испытал смущение. Но потом по кончикам пальцев разлилась очередная волна приятной вибрации, и пришло осознание: это было не только моя заслуга. Статуэтка ангела, которую я держал в руках, будто бы беззвучно пела. Появилось чувство, словно я вошел в просторную комнату, где включили большую колонку. И нее лились самые приятные мелодии, но органы слуха отказали. Я не мог расслышать ни слова, не мог насладиться ни одним перебором нот, но все мое тело впитывало эти вибрации.

И матушка-настоятельница тоже это чувствовала, но не осознавала. По улыбке на ее лице, стало понятно, что она погрузилась в воспоминания. Взгляд был обращен куда-то вдаль. Не вглубь комнаты, а в прошлое. В какие-то важные и приятные для нее моменты.

И все потому, что ангел хотел, чтобы я его отреставрировал. И помог мне договориться. И тогда я понял, что вот он тот самый вес. Фарфор жил сам по себе. Десятилетиями впитывая в себя все, что происходило вокруг. Чужие радостные и горькие моменты, чужие молитвы и чаянья. И при этом он сам был наполнен молитвами и воспоминаниями. Своими собственными.

Пока матушка-настоятельница пребывала в задумчивости, я вернулся к дальнейшему изучению статуэтки. Поднёс ее ближе к свету и медленно повёл лупой по краю основания. Позолота у кромки особенно облупилась, эмаль, покрывавшая крылышки, придавая им объема и живости, кое-где на кончиках перьев скололась. Часть корпуса покрывали тонкие трещины. И тут дело было не только в старости. На внутренней стороне подставки, почти у самого шва, виднелась едва различимая линия, слишком ровная для случайной трещины и слишком аккуратная для обычного скола.

— Интересно, — едва слышно произнёс я.

Матушка Мария едва заметно тряхнула головой, словно отгоняя воспоминания, и снова посмотрела на меня.

— Что именно?

Я не ответил сразу. Повернул ангела боком, потом другим, изучая разлом с разных сторон. Фигурка была полой. И внутри что-то имелось. Я не видел что, но точно знал, что она не «пустая».

Легонько потряс ангела. Матушка Мария удивленно приподняла бровь, но ничего не сказала.

Это что-то легкое, что-то, что не болтается из стороны в сторону.

— Это не просто статуэтка, — сказал я наконец. — Внутри есть полость. А в полости что-то спрятано.

Настоятельница подалась вперед, не вставая с кресла.

— Что спрятано? С чего вы это взяли?

— Сложно объяснить. Давайте спишем это на мой опыт работы с антикварными вещицами.

Матушка пожала плечами, но продолжила с любопытством наблюдать за тем, как верчу фигурку в руках.

— Кто ее подарил основательнице? — уточнил я, понимая, что из памяти эта информация выпала.

— Жрец Симеон, — настороженно ответила она. — Это было очень давно, но у нас имелись записи об этой реликвии. Есть заметка в журнале и дневнике самой настоятельницы. Они оба хранятся в нашем музее.

Я аккуратно поставил фигурку на стол и провёл по корпусу слабым плетением. Не вскрывающим — лишь чувствующим. Завел его внутрь через края трещины. Пальцы отозвались знакомой упругой отдачей, что подтверждало догадку, что под фарфором действительно имелось нечто постороннее.

— Там что-то скрыто, — сказал я. — И, судя по всему, очень давно.

На лице настоятельницы мелькнула волнение. Ровно на мгновение, а затем женщина вернула выражению лица былое спокойствие.

— Это сделали после того как ангел раскололся? — уточнила она. — Или оно было там изначально?

— Не могу сказать, оба варианта возможны. Мне потребуется время и… спокойная обстановка. Не хочу отвлекать вас, да и… Сложно работать не с своей мастерской.

— Я понимаю, — улыбнулась она.

— И это не игра, — заверил я. — Я не прошу доступ к архиву, мне искренне хочется помочь. И отреставрировать ангела, и узнать его тайну.

Матушка-настоятельница откинулась на спинку кресла.

— Хорошо, молодой человек. Я вызову сестру Ольгу, она оформит реставрационный лист. Но нам потребуются ваши документы. Сами понимаете, я не могу отдать реликвию нашего монастырского приюта первому встречном, доверяя лишь его слову.

— Конечно. Документы у меня с собой.

Я кивнул. Вынул из кармана паспорт и положил его на стол.

— Можно сделать звонок Александру Анатольевичу, декану факультета церковных исскуств. Он подтвердит, кто я такой.

Женщина улыбнулась:

— Не стоит. Я вам верю. К тому же, этот ангел не имеет никакой ценности кроме памяти о матери-основательнице.

С этими словами, она сняла трубку со стоявшего на столе телефона и принялась крутить диск, набирая номер.

— Ольга Петровна, зайдите в мой кабинет, — попросила она. — Нужно оформить заказ на реставрацию. Жду.

Она положила трубку на рычаги и с улыбкой взглянула на меня:

— Сейчас все оформим. Я только кивнул. Женщина же взяла лежавший перед ней паспорт и принялась листать страницы.

Дверь открылась, и в кабинет вошла невысокая женщина, та самая, что встречала меня у ворот. Она остановилась у двери и уточнила:

— Звали, матушка?

— Нужно оформить реставрационный лист, — ответила хозяйка кабинета. — Наш гость взялся его отреставрировать.

Сестра Ольга посмотрела сначала на меня, потом на фигурку, потом снова на меня.

— Паспорт, документы подтверждающие квалификацию? — спросила она.

— Только паспорт, — ответил я. — Но Александр Анатольевич может подтвердить мою квалификацию.

Сестра Ольга забрала паспорт, присела за небольшой приставной столик и принялась заполнять бланк. Матушка тем временем аккуратно взяла ангела и поставила его на плотную салфетку.

Пока документы оформлялись, я снова посмотрел на стоявшего передо мной ангела. Одержимый молчал, словно потерял ко мне всякий интерес. Что ж, постараемся разговорить его дома.

— Вот, — Ольга положила передо мной заполненный от руки бланк. — Расписка, что вы взяли в работу.

Взял лист, пробежал взглядом по ровным строчкам текста, написанного аккуратным убористым почерком. Взял из подставки ручку и поставил подпись.

— Держите.

Ольга взяла лист и кивнула:

— Скажите, в какие сроки вам удастся восстановить его? — уточнила настоятельница. — Хотя бы примерные.

— Постараюсь составить заключение через три дня, — ответил я. — И свяжусь с вами.

Взял со стола ангела и убрал его в карман.

— Постараюсь вернуть его в целости, — с улыбкой произнес я, обращаясь к настоятельнице. И та улыбнулась, давая понять, что оценила мою шутку.

— Спасибо, Алексей. Пусть Творец даст вам терпения.

Попрощался с женщинами и вышел из кабинета.

Где-то за на первом этаже детские голоса хором повторяли молитву. С кухни тянуло молочной кашей и свежим хлебом.

Спустился на первый этаж и вышел из здания, на мгновение остановившись на крыльце и прищурив глаза от слишком яркого солнца. Мимо ворот проехал микроавтобус с эмблемой службы доставки, на другой стороне улицы дворник лениво сметал осыпавшиеся лепестки отцветшего шиповника к бордюру, а две девочки в одинаковых серых платьях о чем-то оживленно спорили у калитки.

Улыбнулся, вынул из кармана телефон и вызвал такси. Пора домой. Коснулся пальцами кармана, в котором прятался ангел. Никакой вибрации или голосов.

— Ну что, — тихо сказал я коробке. — Надеюсь, ты не начнёшь петь в машине.

Ответа не последовало. И почему-то это показалось мне обидным.

* * *

Такси приехало быстро. Машина мягко подкатила к тротуару, мигнула фарами. Я встал с лавочки и направился в сторону авто. Открыл дверцу и сел на переднее сиденье. В салоне пахло старой кожей, одеколоном и ароматизатором. На панели была закреплена маленькая иконка Николая Чудотворца.

— Куда едем? — уточнил водитель, когда я сел на переднее сиденье.

Откинулся на спинку и назвал адрес. Водитель кивнул и машина тронулась. За окном проплывали фасады домов Васильевского острова, старые вывески, мостовые, редкие деревья, чугунные ограды. Петербург жил своей обычной жизнью: кто-то спешил по делам, кто-то стоял у витрины булочной, кто-то спорил на остановке, размахивая сложенным зонтом. На мостовой поблёскивали лужицы хотя дождя не было. Город вообще умел выглядеть так, словно только что пережил нечто важное, даже если на самом деле просто наступил обычный день.

Я же думал о прошедшем визите.

С одной стороны, поездка не принесла того, за чем ехал. Записей о дочери графини мне не дали. С другой стороны, я вёз домой одержимого фарфорового ангела.

И, как ни странно, для это казалось самым настоящим успехом.

— Бывает же, — рассеяно пробормотал я.

— Что? — уточнил водитель.

— Да так, — поспешно отмахнулся, понимая, что задумался и едва не сболтнул лишнего. — Просто день странный.

— Так бывает, — философски заметил водитель, выворачивая руль и перестраиваясь в соседний ряд.

Я осторожно коснулся пальцами кармана, где лежала фигурка. Через ткань пиджака не чувствовалось почти ничего. Ни холода, ни вибрации, ни той странной внутренней музыки, которую ангел излучал в кабинете настоятельницы. Сейчас он молчал. Затаился. Притворился обычной старой вещицей, которую везут на реставрацию. Очень разумное поведение для того, кто не хочет отвечать на вопросы.

Что мог видеть этот ангел? Если он действительно стоял в доме святой Евфросинии с самого основания, то через его молчаливое присутствие прошли сотни судеб. Сироты, настоятельницы, благотворители, лекари, попечители, жрецы, воспитанницы, чиновники, проверяющие комиссии, девочки, которых приводили за руку и оставляли навсегда.

И одна из этих девочек могла быть дочерью Татьяны Петровны.

Вспомнил графиню. Её насмешливую строгость, гордую осанку даже в кошачьем облике, привычку говорить так, будто мир всё ещё обязан соблюдать правила хорошего тона. И я попытался представить её совсем юной. Не строгой хозяйкой дома, пережившей смерть, одиночество и три десятка лет в тесной раме. А совсем молодой девочкой. Испуганной, упрямой, слишком гордой, чтобы просить помощи, и слишком юной, чтобы понимать, как долго потом будет болеть то, что взрослые называют «необходимым решением».

Представил комнату с тяжёлыми шторами, запах духов, сдержанные голоса, холодные руки матери. Представил младенческий плач, который старались заглушить словами о чести рода, благоразумии, будущем и приличиях. Это называли благоразумием, заботой о будущем, спасением репутации. Красивые слова вообще часто служат обёрткой для поступков, от которых потом всю жизнь пахнет пеплом и душа болит так, что ничем не заглушишь.

Вздохнул и невольно поежился.

— От окна сквозит? — участливо спросил водитель.

— Нет. Всё в порядке, — пробормотал сухо и снова взглянул в окно. Мужчина покосился на меня, но промолчал. И я не придал этому значения.

Авто проехало мимо исторического здания с красивым фасадом. На одном из красивых балконов с лепниной женщина развешивала бельё. У парадной паренёк пытался удержать за поводок лохматую собаку, которая явно считала себя главным существом на улице. На углу старик в шляпе покупал у мальчишки-разносчика газету и долго пересчитывал монеты, пока тот терпеливо ждал. Я же думал о том, что ангелом нужно будет заняться сразу после возвращения домой. Осмотреть, найти нужные нити, и потом попытаться поговорить. Если заточенный в фигурке дух действительно был в приюте с момента основания, он знал больше любой архивной книги. Вопрос лишь в том, захочет ли рассказать.

Такси остановилось у ворот особняка. Я поблагодарил водителя, вынул бумажник, расплатился и вышел. Солнце уже склонилось ниже, тени от ограды легли на дорожку длинными полосами.

Особняк встретил меня привычным спокойствием: старые окна поблескивали, двор утопал в зелени, крыльцо было залито тёплым светом, где-то в саду недовольно каркнула ворона. И этот звук заставил меня оглянуться в поисках источника.

Птица нашлась на одном из деревьев. Она сидела на ветке, склонив голову, и внимательно и чуть насмешливо смотрела на меня черным глазом-бусиной.

— И тебе доброго дня, — сказал я, стараясь сделать жест приветствия как можно вежливее. — Не сильно вас тут графиня гоняет?

Ворона каркнула, словно отвечая мне. Я лишь покачал головой, не зная, положительным был тот ответ или отрицательным. Открыл калитку, прошёл к дому и поднялся на крыльцо.