Когда я спустился в гостиную, Настя по-прежнему сидела за ноутбуком, постукивая по корпусу ручкой. Рядом с ней лежал раскрытый блокнот, в котором были вписаны пометки быстрым угловатым почерком.

Едва я вошел в комнату, она оторвалась от своего занятия и взглянула на меня:

— Очередная просьба? — с легкой улыбкой спросила она, и я кивнул:

— Как догадалась?

— Лицо у тебя очень задумчивое. Уже научилась различать, когда что-то нужно, а когда просто витаешь в своих мыслях. Так что ты хотел?

— Найди, пожалуйста, адрес одного старого приюта. Дома святой Евфросинии.

Девушка не стала задавать дополнительных вопросов. Пальцы быстро застучали по клавишам.

— Нашла, — сказала она через несколько секунд. — Сейчас это Попечительский дом святой Евфросинии. Адрес старого корпуса… ага, вот.

Она потянулась к блокноту, вырвала чистый листок и аккуратно записала адрес. Потом, подумав, добавила рядом телефон и часы работы.

— Вот, — произнесла она и протянула мне листок.

Я взял его, пробежал взглядом и сложил вдвое.

— Спасибо, ты лучший секретарь! — произнес, убирая лист в карман.

Девушка смущенно улыбнулась и отвела взгляд, возвращаясь к своему прежнему занятию.

Я же направился к выходу. На крыльце на мгновение замер, ослепленный ярким солнечным светом. Воздух пах прогретым камнем, растревоженной ветром листвой и какой-то выпечкой из соседнего дома. За оградой неторопливо проехал автомобиль, где-то хлопнула калитка, вдалеке глухо прогудел паром.

Жизнь кипела. А меня ждало очередное историческое здание столицы. Так что я вызвал по телефону такси, бегло пустился по ступеням и подошел к калитке, но открывать не стал. Остановился и обернулся.

Посмотрел в окна старого дома и невольно подумал, что Татьяна Петровна сейчас, наверное, сидит на втором этаже слишком гордая, чтобы выглядывать, и слишком взволнованная, чтобы не волноваться из-за того, что я могу в итоге найти.

— Ну что ж, — тихо сказал я сам себе. — Начнём.

И вышел за ворота.

* * *

Дом святой Евфросинии стоял на Васильевском острове в стороне от шумных улиц, где Петербург становился тише. Здесь ещё сохранялись особняки с высокими окнами, чугунные ограды, массивные двери с ручками, отполированными ладонями многих поколений, и дворы, куда свет попадал очень неохотно.

Водитель остановился у нужного дома, заглушил двигатель и обернулся ко мне:

— Прибыли, — произнес он.

— Спасибо, — ответил я, рассматривая в окно приют.

Здание было длинным, четырехэтажным, со светло-жёлтым фасадом и белыми наличниками. На крыше блестел на солнце небольшой крест, где, судя по всему, мог располагаться домовый храм приюта. У ворот висела табличка с выбитым названием и датой основания. Буквы, некогда прокрашенные золотой краской, уже потемнели.

Я вынул из кармана бумажник, расплатился с водителем, открыл дверь и вышел из машины. Подошел к калитке, взглянул на звонок, спрятанный под небольшим резным козырьком. Его явно поменяли, причем совсем недавно. Следы монтажа в виде содранной краски и довольно свежих царапин позволяли определить примерное время, когда его установили.

Я стоял, рассматривая здание, и не решался позвонить.

Не потому, что сомневался. Или боялся, что не найду следов. Или, наоборот, найду что-то, что может огорчить графиню.

Провёл ладонью по холодному металлу калитки, ощутил под пальцами шероховатость старой краски, покрытой уже не счесть во сколько слоев, и только после этого нажал на звонок.

Ждать пришлось недолго. Буквально спустя несколько мгновений на тропинке появилась невысокая женщина средних лет в черной рясе. Кожа очень светлая, глаза ясные, голубые. Волосы покрыты, обувь простая, на носу очки в тонкой металлической оправе.

Она подошла к калитке, остановилась и с доброжелательной улыбкой посмотрела на меня. Взгляд у неё оказался внимательным и немного усталым. Таким обычно смотрят люди, которые за день успевают выслушать слишком много просьб, жалоб и объяснений.

— Добрый день, — произнесла она. — Вы к кому?

— Добрый день, — ответил я. — Я консультант жандармерии, хотел бы поговорить с кем-нибудь из администрации.

В этой фразе не было лжи, но первая и вторая честь ее никак не были связаны между собой. Мне не хотелось врать, поэтому я не стал придумывать какой-то особый повод. Поэтому просто озвучил свой статус, чтобы придать веса, хоть и понимал, что могу тем самым ввести монахиню в некоторое заблуждение, которое сыграет мне на руку.

Женщина прищурилась, оценивающе посмотрела и приоткрыла калитку.

— Вы по записи?

Я покачал головой, стараясь вложить в этот жест как можно больше сожаления:

— Увы, но нет. Дело возникло срочно.

— У нас все посещения по предварительной заявке, — начала было женщина.

— Понимаю, — кивнул я. — Но, возможно, у меня получится поговорить с матерью-настоятельницей?

Монахиня устало вздохнула, но все же распахнула калитку и отступила, пропуская меня.

— Проходите. Меня зовут сестра Ольга. Я буду вас сопровождать.

— Благодарю, — ответил я. — Алексей Орлов.

Она кивнула, и я шагнул внутрь. Двор приюта оказался неожиданно тихим. Город словно остался за оградой вместе с машинами, паромами, гулом улиц и посторонними разговорами. По правую сторону тянулся небольшой сад с подстриженными кустами и старыми липами, под которыми вдоль дорожек стояли деревянные лавочки.

— Идемте за мной, — попросила женщина и направилась к зданию. Я последовал за ней.

— Вам, вероятно, к Марии Станиславовне, — не оборачиваясь, начала женщина. — А по какому поводу, позвольте поинтересоваться, жандармам потребовался наш приют? Неужто опять наши озорники чего-то набезобразничали? Они у нас порой те еще сорванцы, но дети хорошие.

Я покачал головой:

— Нет, ничего такого. Просто потребовалась информация по одному старому делу.

Провожатая тяжело вздохнула:

— Ох уж эти старые дела. В молодости все совершают ошибки. Зачем же судить людей за них?

— Судить никто никого не собирается, — поспешно ответил я. — Мне просто нужна информация.

Женщина промолчала. Поднялась по ступеням и потянула на себя створку тяжелой двери.

Вестибюль встретил нас прохладой. Под потолком висела массивная люстра. На стенах было несколько фотографий разных лет: на одной, самой старой, были запечатлены в чёрно-белой гамме воспитанницы в одинаковых платьях, которые стояли на крыльце какого-то госпиталя. Очевидно, это были выпускницы приюта, которые стали сестрами милосердия. Дальше шли более поздние фотографии, уже цветные, но изрядно выцветшие. На них были и детские праздники, и выпускные, и какие-то благотворительные визиты.

Я задержал взгляд на портрете в тёмной раме. Женщина со строгим лицом, в старомодном платье сидела вполоборота, держа на коленях книгу. От портрета тянуло слабым, но чистым теплом.

— Это наша основательница, — сказала сестра Ольга, заметив мое любопытство. — Евфросиния Павловна Ланская. Портрет недавно перенесли сюда из ее бывшего кабинета.

— Интересная копия, — произнёс я осторожно.

— Копия? Как вы догадались? — в глазах женщины скользнул неподдельный интерес.

— Дело в том, что я не только консультант жандармерии, но и реставратор.

— Вот как? — она широко улыбнулась. — Здорово. Учились в Петербурге?

— Нет. В Брянской Духовной Семинарии.

— Далековато от нас. Никогда не была в тех краях. А как вы поняли, что это копия?

— Если честно, отчасти это была догадка. Я не был уверен. Мне кажется, что написан он современными красками. Они чуть отличаются от тех, что использовали в восемнадцатом веке.

— Да, — мягко рассмеялась она. — Совсем чуть-чуть.

— Самую малость… — Я тоже улыбнулся. — Конечно, можно и ими сделать копию, которая будет не просто копией, а не первый взгляд практически неотличимой подделкой, но здесь такой цели не стояло. Мне кажется, тот, кто писал портрет, хотел сохранить стилистику, но придать образу свежести.

Женщина молча кивала, переводя взгляд с меня на портрет и обратно.

— Оригинал висит в кабинете настоятельницы. Это копия, которую мы демонстрируем гостям. Ее заказали лет десять назад или около того. Евфросиния Павловна, глядя на нас с портрета, будто бы на самом деле приглядывает за всеми нами и молится Творцу о том, чтобы берег и наставлял нас.

— Наверняка так и есть, — кивнул я.

Женщина направилась к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Звук от наших шагов разлетался в стороны и отражался от стен мягко, но довольно громко. Казалось, что в этом зале можно было даже собирать концерты духовной музыки. Но в помещении не было ни души. Как я понял, жилые корпуса, где жили те самые озорники, были вдали от центрального входа.

Кабинет заведующей находился на втором этаже в конце коридора. Дверь едва заметно приоткрыта. Просматриваемый силуэт в черной рясе то ли что-то писал, сидя за столом, то ли читал. Но в руках определенны были видны бумаги.

Моя провожатая остановилась напротив входа, постучала в створку костяшками пальцев.

— Матушка-настоятельница, к вам посетитель, — осторожно произнесла она. — Реставратор из жандармерии.

Я уловил в этой фразе долю иронии, а сестра Ольга с любопытством посмотрела на меня, ожидая реакции. Мне показалось, что у этой женщины прекрасное чувство юмора, но она прячет его, потому что монастырский приют — не то место, где можно разгуляться. Но в то же время понимал, что работая с детьми-сиротами, нельзя чувства юмора не иметь. Иначе просто сойдешь с ума. Вот она и использовала любую возможность, чтобы аккуратно его проявить.

— Пусть войдёт, — послышался глубокий утомленный женский голос.

Сестра Ольга открыла дверь, приглашая меня войти. И я шагнул в кабинет. Сама она за мной не пошла, лишь прикрыла дверь и тихо удалилась. Настолько тихо, что шагов я почти не услышал.

Кабинет оказался просторным. У стен возвышались книжные шкафы, за стеклянными дверцами которых теснились толстые папки. На одной из полок стояла небольшая икона в потемневшем окладе, а перед ней — почти догоревшая лампадка, от которой веяло спокойствием и теплом.

Матушка Мария сидела за стоявшим в центре комнаты широким столом из темного потертого дерева. Она склонилась над бумагами, затем перевела взгляд на монитор, щурясь и что-то нашептывая, будто бы данные не сходились. За ее спиной висел тот самый портрет основательницы приюта, о котором говорила сестра Ольга. А на краю стола стояла фарфоровая фигурка ангела. От него исходила едва уловимая вибрация, природу которой нельзя было так сразу определить. Так что я даже замер, рассматривая статуэтку. Мне показалось, что фарфоровые губы ангела тронула улыбка.

Ангел был красивым. Он стоял, склонив голову и сложив в молитвенном жесте ладони. А крылья с золотой каймой были сложены за спиной. Правда, время не пощадило фигурку: напыление в некоторых местах уже начало осыпаться, а на эмали были видны трещины.

Мать-настоятельница оторвалась от своего занятия и взглянула на меня.

— Здравствуйте, матушка Мария. Меня зовут Алексей Орлов. Как сказала сестра Ольга, я реставратор и консультант жандармерии. Помогаю в расследованиях, где требуется экспертное мнение по части реликвий и всего, что много лет покрывается пылью.

— У нас тут половина корпуса пылью покрывается. Рук не хватает. Если вы по этой части, — она улыбнулась, — то тряпку со шваброй мы вам запросто выдадим.

— Рад бы помочь, но слишком много дел, — улыбнулся я и понял, что чувство юмора было присуще не только сестре Ольге.

— Присаживайтесь… — матушка указала рукой на кресло напротив ее стола. — Так чем же мы заслужили внимание жандармерии?

И вот теперь заявленный мной статус «консультанта жандармерии» вынуждал меня соврать или покаяться. Мозг и совесть метались пару бесконечно долгих секунд, но затем ответ вырвался сам собой.

— Никаких проблем у ваших «озорников» не намечается, не переживайте, — ловко ушел от ответа, меняя тему. — Так что не волнуйтесь. Речь пойдет об одном старом деле. К сожалению, я сам понимаю, что вы, возможно, ничем не поможете, но я обязал проверить все зацепки.

Она откинулась на спинку кресла, обдумывая мои слова, а я невольно бросил взгляд на портрет у нее за спиной. Матушка Евфросиния была точь-в-точь такой же, как на той копии, но более живой. Не потому, что человек, писавший копию, был лишен таланта или неумело передал черты лица, позу, взгляд или светотень. Просто этот портрет сиял Светом. Его писали с явной любовью к человеку, изображенному на нем. И сам человек тоже был полон Света, это нельзя было не почувствовать.

— С радостью помогу вам, чем смогу, Алексей, — произнесла она твердо.

В голосе чувствовались годы управления крупным заведением и сила характера, которым для этого необходимо было обладать. — Что же вас интересует?

— Я хотел бы уточнить сведения по старой записи вашего учреждения.

Женщина кивнула и взяла лежавший на краю стола журнал:

— Какого рода записи? — тут же поинтересовалась она, открывая его.

— О ребёнке, поступившем сюда примерно восемьдесят пять лет назад, — осторожно произнес я.

Матушка-настоятельница растерянно посмотрела на меня поверх очков, словно пытаясь понять, не шучу ли я.

— Восемьдесят пять? — уточнила она, и я кивнул:

— Примерно.

— Молодой человек, вы… серьёзно?

— Вполне.

Матушка Мария закрыла журнал:

— У нас есть исторический архив, но не настолько же давний, — строго отчеканила она. — За это время у нас были переезды бумаг из одного помещения в другое, два капитальных ремонта, затопление подвала, изъятия документов в городские фонды, пожар в соседнем флигеле. И это только на моей памяти. И без учета, что часть бумаг все-таки передали в Синодальный архив.

— «Какой любопытный мальчик…» — послышался в голове лукавый шепоток. Но я сделал вид, что не услышал.

Настоятельница же слегка прищурилась и посмотрела на меня уже без прежней доброжелательности, словно становясь стальной. Мне на мгновение показалось, что она уверена, будто бы я ее разыгрываю.

— У вас есть документы, подтверждающие ваши полномочия, чтобы требовать доступ к архивным записям приюта?

Я развел руки:

— Я простой консультант. Лишь хотел побеседовать с вами в частном порядке, без ордера…

— Тогда я ничем не смогу помочь, — оборвала меня женщина. — К нам часто приходят люди, которые по их словам, «восстанавливают семейные истории» разных дворянских семей. Иногда они, правда, хотят составить герб семьи. Иногда ищут родственников. Но чаще всего, они пытаются найти скандал, который можно продать газетам. А мы оберегаем всех, кто находится или когда-либо находился в приюте. Я не хочу думать про вас плохо. Но, увы, есть некоторый опыт, с которым не поспоришь. Так что простите, но в доступе к архиву я вам откажу. Можете подать официальный запрос в Синод. Если у вас будут соответствующие документы, то мы можем побеседовать снова.

— Я вас понимаю. Вы защищаете тех, кто вам дорог. И за кого вы несете ответственность.

— Да, именно так. И если у вас на этом все, прошу меня простить. У меня очень много дел.

Она снова уставилась в монитор, потеряв ко мне интерес. Я едва заметно повернул голову в сторону ангела, который словно бы наблюдал за нашей беседой.

— Очень интересная работа, — кивнул я в сторону фигурки. — Ручная роспись.

Мать-настоятельница удивлённо моргнула.

— Да, — растерянно произнесла она. — Это подарок матери-основательнице от жреца Симеона. На долгую память.

— Можно посмотреть? — уточнил я и, не дожидаясь ответа, протянул руку и коснулся фигурки.

— Пожалуйста… — кивнула женщина. — Только осторожно.

Фарфор оказался прохладным. По коже тут же прошла тонкая тёмная дрожь:

— Жаль, время ее не пощадило, — продолжил я, задумчиво вертя фигурку в руках. — Позолота местами уже облупилась. Да и трещины на эмали… Основание уже начало трескаться…

Я перевел взгляд на Марию Станиславовну и продолжил:

— Если хотите, я могу ее осмотреть более детально.

— Вы же из жандармерии, — сухо произнесла она.

— До. Но по основному профилю я все-таки реставратор, — напомнил я.

— Мы оформляем реставрационные работы официально, — сказала она.

— Я не собираюсь его реставрировать. Просто предлагаю осмотр. Если потребуется вмешательство, составим заключение и оформим всё как положено. Просто будет жаль, если такой прекрасный образчик не сохранится.

Мария Станиславовна поджала губы.

— Хорошо, — произнесла она и после паузы и добавила: — Только очень аккуратно, прошу вас. Это не просто какое-то украшение.

— Понимаю, — заверил я.

Фарфоровый ангел смотрел на меня снизу вверх с кротким выражением лица.

— У вас есть лупа? — спросил я у Марии Станиславовны.

Мать-настоятельница молча выдвинула ящик стола, достала небольшую лупу в латунной оправе и протянула мне.

— Благодарю.

Я поставил фигурку на край стола, ближе к свету, и склонился над ней, рассматривая детали.