Я снова достал листок из конверта и развернул его.

Передо мной было старое свидетельство о рождении. Бланк с плотной желтоватой от времени бумагой. По краям она была совсем истрепавшейся, а печать выцвела, но ещё держалась, словно упрямо сопротивлялась времени. Чернила рукописного текста местами посерели и выгорели, но буквы все еще читались.

Провёл пальцем по строчке с именем.

Девочка. Ирина Апостолова. На месте отца осталось свободное место. Необычно. Не то не успели вписать, не то не были уверены, кого вписывать.

Я перечитал текст ещё несколько раз. И только потом позволил себе посмотреть на дату рождения.

Если она была верна, то девочка могла быть младшей сестрой графини. Очень поздним ребёнком в семье Апостоловых. Такое случалось, особенно в старых дворянских родах, где о некоторых вещах предпочитали не говорить вслух, а просто записывали их в бумагах так, как было удобно семье. А может…

— Нет, — тихо сказал я пустому кабинету и провел ладонью по лицу. — Так не бывает.

Никто не возразил мне. Только часы на стене негромко щёлкнули, отмерив ещё одну секунду.

Осмотрелся по сторонам, в поисках кошки и жалея, что так мало знаю о своей призрачной соседке. Графиня была из тех людей, которые могли три часа рассказывать о правильной расстановке фарфора в гостиной, но умолчать о событии, способном перевернуть всю жизнь. Особенно если оно касалось её самой.

Как назло, Татьяны Петровны в комнате не было. Получив тело, она с любопытством ребенка регулярно отправлялась изучать окружающий мир.

Я осторожно сложил бумагу пополам, спрятал в конверт и убрал его в карман. Вышел из комнаты и спустился в гостиную, где встретил Настю. Девушка сидела в кресле и что-то читала с экрана, стоявшего перед ней ноутбука. Как всегда в трудах и заботах. И неизменной чашкой кофе на расстоянии вытянутой руки.

— Занята? — осторожно уточнил я.

— Я всегда занята, — не отрывая взгляда от экрана, ответила она. — Вопрос только в том, насколько срочное у тебя поручение.

— Да не очень, — замялся я. — Хотя…

Девушка оторвала взгляд от экрана ноутбука и посмотрела на меня:

— Итак, слушаю тебя, — произнесла она.

— Мы продолжаем расследование по делу о краже, — начал я. — Коллекция Померанцева…

— Помню, — перебила меня Настя. — Можно чуть ближе к делу? Мне еще нужно дочитать новое постановление Синодальной комиссии по льготам для церковных служащих. А оно длинное, сложное, и трудно для понимания.

— В общем, я нашел, что Померанцев работал с неким «Рассветом», — произнес я, утаив, что подсказку на тайное общество дал мне одержимый. — Закрытое историческое общество. Сам я ничего толком не нашел, вот и…

Плечи Насти сразу распрямились, а в глазах загорелся знакомый огонек любопытства. Она удобнее развернула ноутбук и принялась быстро стучать пальцами по клавишам.

— Признаться, ты смог меня заинтересовать, — не отрываясь от своего занятия, пробормотала она.

— Мне нужно узнать о них всё, что есть в открытом доступе, — продолжил я. — Кто входит, чем занимаются, где собираются, как к ним приблизиться. И главное: можно ли как-то вступить в общество или хотя бы познакомиться с кем-нибудь из его членов.

Настя оторвалась от экрана, посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложил ей узнать, как вступить в тайный совет при Императоре, но без приглашения и связей.

— Алексей Петрович, — она всегда переходила на «вы», когда хотела подчеркнуть важность сказанного, — вы сейчас серьёзно?

— Вполне.

— То есть вы хотите попасть в закрытое общество, о котором все слышали, но никто толком ничего не знает? — уточнила девушка с таким видом, будто разговаривала с ребенком, не понимающим очевидных вещей.

Я кивнул:

— Именно.

— И считаете, что это можно сделать через открытые источники?

— Я надеялся, что ты найдёшь что-то полезное. Мало ли…

— Лесть засчитана, — сказала Настя и опять развернулась к ноутбуку. — Но если я найду что-то интересное и пропаду без вести, виноват в этом будешь ты.

— Я даже будут себя за это страшно корить, — заверил я девушку. — Но недолго.

— Какой же заботливый у меня работодатель.

— Стараюсь.

Она фыркнула, но пальцы уже снова быстро застучали по клавишам.

Я опустился на стул рядом и некоторое время молча наблюдал, как Настя одну за другой открывает ссылки со старыми заметками, газетными вырезками, какие-то списки благотворительных балов и отчёты о пожертвованиях. На экране мелькали гербы, фамилии, сухие формулировки, фотографии людей в дорогих костюмах и длинных платьях, заметки о культурных вечерах, поддержке сиротских домов, реставрации храмов, финансировании медицинских исследований.

— Так, — пробормотала Настя минут через десять, пока я отдыхал и лениво пролистывал какой-то принесенный ею журнал об искусстве. — Информации про представителей «Рассвета» в сети почти нет. Только князь Вяземский, баронесса Рейн и господин Ладомиров, известный промышленник. Ещё пара фамилий, но там скорее попечители, чем полноценные члены. Всё остальное данные с благотворительных анонимных мероприятий, где половина гостей подписана «почётный участник вечера».

Я кивнул.

— А еще я нашла устав, — продолжила девушка, открыв очередную ссылку. — Ну, не сам устав, а выдержки из него. Вступление возможно только по рекомендации трёх действующих членов общества. После этого кандидат проходит закрытое собеседование, проверку благонадёжности, имущественного положения, репутации и… — она прищурилась, — духовной устойчивости.

Я удивленно поднял бровь:

— Духовной устойчивости? То есть, организация религиозная?

— Без понятия. Но тут так написано, — ответила секретарь и указала на экран ноутбука. — И ещё отмечено, что окончательное решение принимает внутренний совет. Состав совета не раскрывается.

Я вздохнул. Не то, чтобы рассчитывал, что в закрытое общество можно попасть с улицы, но настолько сложный прием… о таком даже не подозревал. Девушка же повернулась ко мне и уточнила:

— У вас есть три знакомых члена «Рассвета»?

Я вздохнул:

— Конечно, нет.

— А хотя бы один?

— Тоже нет.

— Хотя бы человек, который видел человека, который знаком с человеком? — продолжала любопытствовать девушка и в этот раз, я уловил в ее словах сарказм.

Задумчиво потер ладонью подбородок и протянул:

— Возможно, Мясоедов что-то знает.

— Может и знает, — не стала спорить секретарь. — Вот только будет ли делиться с тобой этой информацией? Вопросики…

— Справедливо, — вынужден был признать я, и Настя вернулась к своему расследованию. С каждым новым открытым окном лицо её становилось всё более недовольным. Наконец она откинулась на спинку кресла и развела руками:

— Больше ничего полезного, — разочарованно произнесла она. — «Рассвет» существует давно, почти с основания города. Занимается благотворительностью, реставрацией исторических зданий, поддержкой молодых одарённых, медицинскими исследованиями, сиротскими приютами, архивами, культурным наследием и прочими делами, от которых у чиновников должны в умилении дрожать подбородки. При этом реальных сведений о структуре нет. Состав закрыт. Вступление по рекомендациям. Внутренние мероприятия закрытые. Публичных представителей мало, и все настолько высоко сидят, что к ним без приглашения даже на порог не пустят.

— То есть по-соседски познакомиться не получится, — вздохнул я, и секретарь покачала головой:

— Через обычные каналы точно нет.

Разговор прервал лёгкий металлический стук, который послышался от двери. И я обернулся на звук. Татьяна Петровна пыталась прокрасться к лестнице, ведущей на второй этаж. И я поспешно встал с кресла:

— Спасибо, Насть, — поблагодарил секретаря, но та только махнула рукой, вернувшись к ноутбуку. Видимо, продолжила читать постановление Синодальной комиссии.

Я же вслед за кошкой вернулся в комнату. Дождался, пока Татьяна Петровна запрыгнет на подоконник, и только потом подошел к ней. Достал из кармана конверт и положил перед графиней.

Графиня посмотрела на конверт. И я заметил, как её механические уши чуть дрогнули, а хвост, до этого спокойно лежавший вдоль подоконника, медленно обвился вокруг лап.

— Что это? — спросила она.

Голос прозвучал почти ровно.

— Документ, который был спрятан в шкатулке с фотографиями, — ответил я.

— В какой именно шкатулке? — тут же уточнила призрак.

— В той, где хранились старые семейные снимки. Конверт был без подписи, — пояснил я, осторожно достал листок, развернул и положил рядом с конвертом. Графиня склонила голову и принялась изучать.

Механическое тело не могло побледнеть, судорожно вдохнуть, прижать лапку к груди или закатить глаза. Но иногда отсутствие человеческих реакций делало происходящее ещё тяжелее. Она просто сидела на подоконнике, маленькая, аккуратная, с блестящими усами из плотной лески, и смотрела на пожелтевший лист так, будто перед ней лежала не бумага, а вся её жизнь, сжатая до нескольких строк.

— Где… — начала она и осеклась.

— В шкатулке, — повторил я мягко. — Я нашёл его случайно.

— Я помню эту бумагу, — глухо произнесла Татьяна Петровна. — Теперь помню…

В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье висевших на стене часов.

— Ирина Сергеевна Апостолова, — тихо добавила она после паузы. — Значит, всё-таки сохранилось.

Она подняла на меня взгляд, в котором, даже сквозь стеклянную искусственность кошачьих глаз проглядывалось столько грусти и боли, что я невольно сжал пальцы.

— Это моя дочь, Алексей Петрович.

В этой фразе не было ни театральности, ни привычной насмешки, ни показного отчаянного тона. Лишь глубокие усталость и тоска.

— Простите, — сказал я.

— За что же? — спросила графиня.

— За то, что узнал это раньше, чем вы сами решили рассказать.

Она невесело усмехнулась.

— Я могла об этом вообще не вспомнить. Вы же знаете. Моя память в новом состоянии никуда не годится. Я цепляюсь за обрывки былой жизни и только тогда припоминаю все в мелочах. А это…

Она замолчала, а я не решался что-либо говорить.

— Странно, что это стерлось. А если б и не стерлось, не знаю, решилась бы я рассказать. Возможно, что нет. Это больно и постыдно.

Она опустила взгляд к свидетельству.

— Мне было пятнадцать, — сказала она после долгой паузы. — Почти шестнадцать. Возраст, в котором девицы из хороших семей должны вышивать, читать приличные романы, слушаться родителей и думать о будущем браке. А я решила, что умнее всех. Казалось, что это любовь, судьба, вечность и прочие глупости, которыми питаются юные барышни, если им вовремя не дать хорошего воспитания.

— А вам его дали?

— Слишком хорошее, — сказала графиня. — Такое, при котором девочка знает, как держать спину за обедом, но не знает, как защитить себя от собственной доверчивости.

В комнате снова повисло молчание. Графиня просто смотрела на лежавший перед ней лист, я же не приставал к ней с расспросами, понимая, что если она захочет, то расскажет все сама. В таких разговорах нельзя подталкивать. Можно только сидеть рядом, пытаясь поддержать своим присутствием.

— Я была глупа, напугана и уверена, что мир устроен куда добрее, чем оказался на самом деле. Родители всё решили за меня. Скандала не допустили. В нашем кругу вообще умели не допускать скандалов. Исчезало всё, что могло бросить тень на фамилию. Все неудобное тут же тщательно подчищали. Меня увезли за город якобы поправить здоровье. Там я и родила. Ребёнка забрали почти сразу. Она была маленькая и очень сердитая. Кричала так, будто уже заранее знала, что мир с ней поступил несправедливо. Я тогда испугалась. Не её. Себя. Того, что почувствовала. Потому что до этого мне говорили, что всё забудется. Что я молода. Что будет новая жизнь, подходящий брак, правильная семья. Что ребёнку будет лучше без меня. Что это будет лучше и для моего будущего.

Она вздохнула:

— Какая удобная фраза: «для моего будущего». Ею можно прикрыть почти любую жестокость.

— И вы поверили?

— Пятнадцатилетние девочки верят взрослым, когда у них нет сил сопротивляться, — устало произнесла графиня.

— Куда её отдали? — негромко спросил я.

— В приют при доме святой Евфросинии, который на Васильевском острове. Тогда им занимались дамы из попечительского совета. Очень благочестивые, очень аккуратные, очень умевшие молчать за нужные пожертвования.

В голосе графини впервые прозвучала прежняя ядовитость. Но продержалась она недолго. Рассыпалась, уступив место усталости.

— Мне сказали, что ребёнок будет под присмотром, а потом попадёт в хорошую семью.

— Вы пытались её найти? Потом…

Графиня издала короткий звук, похожий на смешок. Только вышел он совсем уж невеселым:

— Пыталась. Сначала тайком, потом, когда стала старше, уже через людей. Платила деньги, просила старых знакомых. Но все записи были закрыты. Мне говорили, что ребёнка передали новым родителям, что фамилия изменена, что сведения не разглашаются.

— И вы никому про это не рассказывали?

— Никому.

— Даже мужу?

Она посмотрела в сторону окна.

— Особенно мужу, — тихо ответила она. — Я прожила жизнь, Алексей Петрович в которой было много людей из высокого общества. Много приёмов, обязанностей, красивых вещей и правильных слов. Но была одна дверь, которую я не открывала ни для кого.

Я посмотрел на лежавшее на подоконнике свидетельство. И указанное в нем имя вдруг стало живым. Не строчкой в старом документе, а маленьким человеком, которого когда-то вынесли из комнаты, пока пятнадцатилетняя девочка лежала без сил и слушала, как где-то за дверью плачет её ребёнок.

— Деньги, которые были спрятаны, — сказал я. — Они связаны с ней?

Татьяна Петровна медленно кивнула.

— Я копила. Смешно звучит, правда? Графиня копила деньги, будто мещанская вдова. Но действительно, часть средств откладывала отдельно. Украшения, наличные, бумаги, кое-какие фамильные вещи, которые могла продать без лишних вопросов. Хотела разыскать её. Или её детей. Внуков. Потомков. Хотела оставить им хоть что-то.

— Почему так поздно?

— Потому что трусила, — ответила она просто. — Сначала боялась родителей. Потом мужа. Потом общества. Потом собственных воспоминаний. Потом стало поздно. И вот, когда осталась почти одна, когда дом опустел, когда все, кому я должна была что-то доказывать, умерли, я вдруг поняла, что всю жизнь берегла честь других людей. А свою дочь не сберегла.

В комнате снова стало тихо. Графиня отвернулась к окну.

— Я собиралась начать поиски всерьёз. Писала письма. Нашла это свидетельство. Договорилась о встрече с одним человеком из архивного ведомства. И заболела. А потом… — она чуть повела ушами, будто хотела изобразить пожатие плеч. — Потом вы знаете.

— Портрет.

— Да. Портрет. Долгая тишина. Стены. Годы, в которых остаётся только чувство, что ты что-то не закончила. Что-то важное. Но что именно — не помнишь. Или не позволяешь себе вспомнить.

Я потёр переносицу.

Теперь всё действительно складывалось. Не до конца. Но направление стало ясным. Не деньги держали её в доме. И точно не привычка командовать живыми. А незавершённое материнство, замурованное под слоями воспитания, страха и старой дворянской чести.

— Мы найдём их, — сказал я.

Графиня резко повернула ко мне голову.

— Кого?

— Ваших потомков.

— Алексей Петрович…

— Мы попробуем, — поправился я. — Обещать результат глупо. Прошло много времени. Записи могли исчезнуть, фамилия изменилась, ветка могла оборваться. Но если есть приют, дата рождения, имя и фамилия, значит, есть с чего начинать.

— Вы не обязаны…

— Знаю.

— У вас хватает своих дел. Одержимые вещи, грабёж, «Рассвет», мастерская, помощники, Синод, который рано или поздно сунет сюда нос.

Я кивнул:

— Всё так.

— И вы всё равно хотите заняться старой семейной трагедией мёртвой женщины? — устало уточнила графиня, но за этой усталостью я уловил едва заметные нотки надежды.

— Не мёртвой, — поправил я. — Вы сейчас сидите на моём подоконнике и спорите со мной, — сказал я. — Значит, мёртвой вас можно считать только по документам. А документы, как показывает практика, часто врут.

Татьяна Петровна долго смотрела на меня. Потом тихо произнесла:

— Вы невозможный юноша.

— Вы это уже говорили.

— И, боюсь, были правы.

— Вероятно.

Она опустила взгляд на свидетельство.

— Дом святой Евфросинии, — повторила она. — Если там ещё что-то сохранилось, начинать нужно с него.

— Вы были там?

— Однажды. Меня привезли якобы на благотворительный визит. Мать решила, что так будет правильно. Чтобы я увидела, что учреждения подобного рода существуют пристойно. Наверное, она хотела успокоить мою совесть. Или свою.

— И вы видели Ирину?

— Нет. К тому времени её уже передали.

— Тогда я съезжу туда, — решительно произнес я.

— Сейчас? — удивилась Татьяна Петровна и я кивнул:

— Чем раньше начнём, тем лучше.

— Я с вами, — решительно заявила призрак, но я покачал головой:

— Исключено.

Графиня выпрямилась.

— Простите?

— Вы слишком взволнованы. И если я не найду там никакой информации, будет только хуже, — пояснил я и подошел к шкафу.

Татьяна Петровна фыркнула:

— Алексей Петрович, не вам решать, насколько я взволнована.

— Мне решать, кого я беру с собой в учреждение, где придётся разговаривать с живыми людьми, — парировал я, начав переодеваться в выходную одежду.

— Я могу сидеть в сумке, — робко предложила она.

— Нет.

— В корзине.

— Тем более нет.

— Это дискриминация по телесному признаку! — возмутилась призрак.

— Это здравый смысл, — возразил я, надевая пиджак.

— Юноша, — ледяным тоном произнесла графиня, — я прожила больше, чем вы можете себе представить.

— Именно поэтому вы останетесь дома и дождётесь новостей, — ответил я, развернулся и вышел из комнаты.