Я проводил женщину до дома, который действительно был недалеко. Пакеты с продуктами оказались тяжелыми, даже не знаю, как она вообще несла их сама все это время. И стало понятно, почему была такой ворчливой и недружелюбной. Зато когда мы добрались до квартиры, и я передал ей покупки, тут же оттаяла. Стала предлагать деньги, конфеты, но на все получила отказ. Пакет с пирожками был моей защитой от любых благодарностей. Так что я быстро распрощался с дамой

Вечер выдался теплым, почти безветренным, раскрасившим город в мягкие тона. И хоть настроение было приподнятое, гулять по улицам после встречи с призрачной женщиной не хотелось. Поэтому я направился сразу домой.

До особняка я добрался быстро. Открыл дверь, осмотрел пустую гостиную и направился на кухню. Поставил чайник, достал из пакета и разложил на блюдце пирожки. Дождался, пока чайник закипел, залил кимяток в заварник и с ним и блюдцем вышел на веранду, боковым зрением заметив, что механическая кошка тоже выбралась следом за мной. Татьяна Петровна запрыгнула в плетеное кресло, положила лапку на стол возле кружки и принюхалась.

— Понимаю, что пирожки ароматные, но запахов не чувствую, — посетовала она. — А так хотелось бы не только созерцать, но и ощущать запахи.

— Думаю, это можно устроить, — с оптимизмом произнес я, наливая в чашку настоявшийся отвар. — В такие механические тела иногда запечатывают тяжелобольных питомцев, чтобы продлить их существование. Это относится к серой зоне переселений душ. Формально такое запрещено. Ни один одаренный, обладающий способностями архитектора, не возьмется сделать подобное официально. Ведь чтобы переселить душу, животное нужно умертвить, поймать момент выхода души и поместить в подготовленное тело. А это уже…

— Запретные техники, — продолжила за меня графиня, и я кивнул:

— Да. Никто не должен обладать такими техниками, потому что иначе это пойдет дальше.

— Люди захотят переселять души в другие тела, — догадалась собеседница.

— Именно. Что идет против воли Творца. Он дает нам жизнь, которую мы должны прожить достойно, и покинуть этот мир, когда будет Его воля.

— Но люди все равно подселяют духов в вещи, чтобы подчинить их и добиться каких-то благ. Как это было с тем мертвым антикваром.

— Вы совершенно правы, — подтвердил я. — Да и такой дар вряд ли доступен многим людям. Тот, кто сделал это, сам не был человеком. Он легко справлялся с тем, что проходит по грани.

— Но ведь Одинцов не единственный, кто пытался обмануть смерть. Даже в мое время поговаривали о том, что люди подселяют духов в животных, деля сознание питомца надвое, если повезет. Но у этого был один побочный эффект.

— Потустороннее существо полностью могло вытеснить владельца из тела, — кивнул я и сделал глоток. — И это бесчеловечно. Но такое делают. Я видел монстра, заточенного в теле маленькой собачки. Не знаю, где и кто провернул такое с животным, и не ведаю, выжило ли оно. Бывает, что подселяют в тело уже опустевшее. Но я не знаю деталей, все это сложное, запретное и темное. Однако есть и полулегальные манипуляции. Поэтому оно входит в серую зону.

— И что же разрешено?

— Смотрите, — я наскоро отпил чаю и откусил горячий пирожок. — При Императорском Медицинском Институте есть кафедра, где проводят исследования, которые одобрены Синодом.

— Вкусно? — вдруг перебила меня графиня.

— М? — сначала не понял я, а потом заметил ее взгляд, обращенный к пирожкам. — Очень, — ответил я. — С картошкой. Давно таких не ел. — И тут же добавил. — Мы попробуем сделать так, чтобы у вас появилось больше чувств, чем базовые. Обещаю.

— Спасибо, юноша, — поблагодарила она. — Так что там с Императорским Медицинским Институтом?

— Там проводят исследования, чтобы облегчить жизнь людям, которые получили травмы. И вот тогда возможны подключения нервов к протезам. Если пару лет назад прорыв был только по части утраченных конечностей, например, когда человек лишился пальца. Ему вживляли протез, силой дара проводили плетения, которые не просто возвращали подопытному возможность двигать им, но и подобие чувствительности. Я слышал о том, что в последнее время были и такие опыты, когда возвращали зрение и обоняние. Крайне сложная работа, но это реально. Если вы решите остаться на подольше, я разузнаю и попробую что-то сделать.

— Не стоит, юноша! Тогда вы рассекретите себя, меня и свой талант.

— Не обязательно обращаться в Институт. Как я уже говорил, есть редкие умельцы, которые и не такие вещи делают.

— Нет, — отрезала она. — Заниматься нелегальными процедурами через людей, которых могут предать анафеме, я вам не позволю.

Графиня выпрямилась. Ее нахмуренные брови и торчащие в стороны длинные усищи выдавали боевой настрой. Уши тоже были навострены. Ну настоящая бестия!

— Хорошо. Вы забываете только об одном. У меня тоже есть дар, за который меня предадут анафеме, если узнают. А я не собираюсь творить ничего ужасного. Просто хочу помочь другу.

— Я помню про ваш дар, юноша, — прозвучал строгий голос, но графиня потеплела.

Возможно потому, что назвал ее другом, или потому что выразил готовность помочь. Но уши из боевой «стойки» вернулись в нормальное положение, брови больше не выглядели нахмуренными, а взор потеплел.

— Творец дал мне дар видеть духов. И у меня нет желания направлять его в запретное русло. Никто не собирается вершить судьбы людей, манипулировать душами или подчинять своей воле демонов, — как можно мягче произнес я. — Просто хочу, чтобы вы смогли опять ощутить запах чая, пирожков и, если повезет, могли попить молока, ощущая хотя бы подобие его вкуса. И я обязательно попробую разобраться в этом, как только у меня появится чуть больше свободного времени.

Не стал говорить об этом графине, но раз уж у меня получилось отвязать душу того кукольника от тела, то, может быть, и поработать с чувствами графини получится.

— Хорошо. Спасибо. Но с темными личностями не связывайтесь, — наставительно произнесла она.

— Не буду, — ответил я и сделал глоток отвара. — Однако слышал, что даже в Императорском Институте иногда проводят эксперименты, о которых Синод либо не знает, либо предпочитает не смотреть.

— О чем это вы? — мигом насторожилась графиня.

— О том, что у жены Императора была любимая канарейка. И вот когда той не стало, ему подарили механическую пташку. И уж очень ее поведение и песни похожи на те, что были подмечены при жизни пташки.

— Вот как? — удивилась Татьяна Петровна.

— Утверждать не могу. Но вы же понимаете, что такие сплетни среди персонала распространяются быстро. А выходят за пределы ближнего круга еще быстрее. И тут не угадать, правдивы они или нет.

Мы какое-то время молчали, пока я методично расправлялся сначала с надкушенным пирожком, а потом и с его собратом по тарелке. Горячий чай же не только помогал легче разделаться с угощением, которое отдала мне Людочка, но и согревал. И хоть на улице было довольно тепло, сумерки и поднявшийся легкий ветерок с залива делали свое дело.

Остатки вечера мы провели в приятных разговорах о книгах. Графиня поведала о литературных открытиях и о том, что иногда спускается в гостиную посмотреть телевизор в ночи, чтобы быть в курсе новостей. Поначалу возиться с пультом было непросто, у нее все-таки лапки, но потом она быстро приноровилась, и теперь с легкостью переключала каналы и регулировала громкость.

Спать отправился, когда глаза начали слипаться, так что заснул быстро и без сновидений. И проснулся легко, но позже обычного. Видимо, организм добрал недоспанные ранее часы, чтобы восстановить силы.

Спустился, когда Настя с Михаилом уже бодро обсуждали новости. По радио шел репортаж о похищенной коллекции оружия Стрельцова. Ребята спорили и строили догадки, а я занялся тем, чтобы позавтракать и направился в столовую, где на столе уже стояла тарелка с овсянкой, которую украшали ягоды и нарезанные фрукты.

— А кто это у нас такой рукодельник? — просил я из столовой.

— Не поверишь! — бодро отозвалась Настя. — Михаил приготовил. Даже меня накормил. И ведь вкусно вышло!

— Кто б знал, какие вы у меня талантливые, — пробормотал я, садясь за стол.

— Эй! — возмутилась Настя. — Разве не за способности нас наняли? Мы же о-го-го!

— Бесспорно! — согласился. — Просто вы оказались еще более о-го-го, чем я рассчитывал.

Удовлетворенные ответом помощники опять переключились на построение теорий, а я принялся неспешно завтракать. К еще теплой овсянке прилагались нарезанный свежий хлеб, твердый сыр, ветчина и тарелка с фруктами. Бананы и яблоки стояли на видном месте, а за ними вазочка с пастилой, которую я тут же пододвинул ближе. Видимо, меня пытались приучить питаться чуть правильнее, чем я привык. Но мне пока не хотелось радикально менять уклад. Так что я налил кофе и принялся за овсянку. Собранные наспех бутерброды и пастила скрасили удовольствие от завтрака, а вот бананам и яблокам был вынесен приговор — ждать обеда. Ну или перекуса, если я не дотерплю.

Покончив с трапезой, позвал Михаила заняться иконой. Он был полон энтузиазма и готов жадно впитывать информацию. Мы спустились в подвал, и помощник сразу направился к стеллажу, где лежала икона. Аккуратно достал ее, будто брал в руки хрупкое фамильное сокровище. Осторожно положил на стол под яркий свет лампы. Доска в целом выглядела обыденно — потемневшая от времени краска, неровные края, — но мы оба знали, что под верхним слоем скрывается настоящее чудо былых столетий.

— Готов? — спросил я и достал холст, принесенный из гостевого домика.

Михаил кивнул, но в глазах читались страх неопытности и любопытство новичка, которому предстоит увидеть фокус и узнать тайну его воспроизведения.

Я сосредоточился, разглаживая уже натянутый на раму холст. Ткань была плотной, слегка бугристой, но это нормально. Текстура должна ощущаться. При помощи плетений все равно все сгладится. Я разместил холст рядом с иконой и начал подготовку.

Провёл ладонью над тканью, активируя дар: тонкие нити энергии, похожие на едва заметные полупрозрачные паутинки серебристого цвета, потянулись от пальцев, проникая в волокна холста. Это было простое плетение восприимчивости материала к дальнейшим манипуляциям с ним. В семинарии такое называли «матрицей переноса».

Оно создавало невидимую сеть, где каждый узелок фиксировал будущий слой краски, словно пустые клетки в сотах. Холст едва ощутимо нагрелся под ладонью, волокна стали эластичнее, пропитываясь энергией. Я добавил вторую фазу — стабилизатор: кольцевые импульсы, бегущие по краям рамы, чтобы предотвратить растрескивание при переносе и выход образа за края. Всё это заняло не больше минуты, но требовало огромной концентрации и сил. Михаил сосредоточенно следил за каждым движением, затаив дыхание. Что-то отмечал в блокноте.

У меня с непривычки выступил пот. Я никогда этого не делал. Только тренировался на крошечных простых образцах во время учебы. Там все выглядело и воспроизводилось в разы проще. Краска была на картоне, поверх был нанесен лак, на который был наложен еще слой. Все прекрасно отходило и прикладывалось на новые заготовки. А учитывая размеры, пять на пять сантиметров, сложности создать такое плетение не возникало никакой.

— Я понял, что ты делаешь… — с восхищением глядя на мою работу, произнес помощник. — Хочешь разделить образы, верно?

— Все так, — улыбнулся я.

— Это же нереально сложно! — со сбившимся дыханием произнес он, приникая ближе к холсту.

— Вот и потренируемся.

— Ух… Если все получится, то ты оставишь древний на доске, а верхний перенесешь сюда. Так обе иконы сохранятся. Да? — уточнил он, не веря, что я затеял такую сложную авантюру.

— Ты все правильно говоришь, — похвалил я. — Молодец. За догадку пять.

— Но почему не перенести сразу на доску? — спросил он.

— Ох, Михаил… Если бы у меня было побольше опыта, я бы, без сомнения, так и сделал, но…

— И так сложно. Понял, — осекся приятель.

— С тканью проще работать. Она мягче примет краску, без риска повредить хрупкость слоя. Получившийся новый образ потом можно будет перенести на любую доску, если заказчик захочет, но пока оставим как есть. Будем работать с наименьшим сопротивлением.

— Круто! — вырвалось у помощника. — Две иконы в любом случае лучше, чем одна. И не так важно, на чем они. Даже если оставить на холсте, это уже очень здорово!

Михаил сиял. Я ожидал от помощника чего-то подобного, но его реакция превзошла все ожидания. И в какой-то степени его энтузиазм заряжал и меня. Плетение пошло легче, сил добавилось, концентрация улучшилась.

Михаил понял, что сейчас начнется самое интересное, и казалось даже дыхание затаил. Я же перешёл к главному плетению — «отслоению». Перенес ладонь на образ, сантиметрах в пяти от поверхности. В этом пространстве вспыхнул полупрозрачный купол света, разделённый на два уровня: верхний слой энергии мягко окутал современный образ, как тончайшая плёнка. Нижний же ушел вглубь, пропитывая древний образ, закрепляя его и защищая от отслоения.

Я действовал наугад, мне было не видно, где именно пролегает краска, но я в какой-то мере ее чувствовал. Если бы у меня имелись приборы, позволяющие увидеть слои, было бы куда легче. Но у меня простая мастерская, а не научный центр, в котором за такую работу не возьмутся. У них есть дела поважнее. Так что опыт, энтузиазм и вера в лучшее — стали нашими основными инструментами.

Я медленно провёл ладонью слева направо, а затем наоборот. И повторил, мягко покачивая рукой, будто бы расшатывая слой. Все выглядело неподвижным, но я уже чувствовал, что верхний образ поддается.

Для Михаила ничего не происходило, а у меня шла борьба. Энергия дара медленно подтачивала связи относительно новой краски со старой иконой. И в какой-то момент она начала отделяться — не откалываясь, а словно тая, но сохраняя текстуру.

— Ого-о-о… — вырвалось у Михаила, когда он заметил эти колебания слоя.

Тем временем в воздух потихоньку начал подниматься наружный слой плетения, образуя связку потока моего дара и взвеси сплетенных между собой пигментов.

Еще одно медленное методичное движение, и образ «оторвался» целиком и поплыл в сторону холста. Ни я, ни Михаил не дышали.

Каждый цветовой штрих, тень и блик света расписного образа перетекали единым полотном по невидимым каналам на холст. Еще несколько секунд напряженной работы, и на ткани с филигранной точностью осел весь образ целиком без потери и миллиметра краски. Процесс длился недолго, но мы с помощником испытали напряжение, будто бы только что посадили спутник на Луну, не используя никакие данные, кроме собственной интуиции.

После того как образ лег ровно в границы рамы, мы оба выдохнули.

— Я будто бы только что наблюдал за операцией на открытом сердце, — произнес Михаил, вытирая лоб. И я заметил, что у него тоже выступила испарина. — И хоть я ничего не делал, чувствую себя все равно вовлеченным ассистентом.

— Ты перенимал опыт, это тоже трудозатратно.

Помощник кивнул.

— Теперь закрепим, — продолжил я, чувствуя, что готов к следующему этапу. — Нужно сделать так, чтобы краска не опала, а схватилась, хотя бы на время, пока не решим, что делать дальше.

Нужно было «склеить» основу с краской, так что я сплел еще один купол, проведя круговое движение над холстом. И когда закончил, внимание переключилось на тот образ, ради которого все затевалось.

На доске открылся образец древней школы: ладони с тонкими пальцами, чуть более монументальная вытянутая фигура, лицо без лишних линий — строгий взгляд, полный глубины. Такие лики рождались у опытных мастеров былых веков. Ничего постороннего, лишь простота дающая обьем.

— Восхитительно, — тихо произнес Михаил. — Завораживает…

— Верно, — согласился я. — Но утрат много: сколы по краям, трещины в левкасе, выцветшие контуры. Очистим и закрепим что есть.

Я создал лёгкое плетение защиты: энергия просочилась в дерево, укрепляя и обволакивая.

— Обсудим с заказчиком, что делать дальше, — сказал я, убирая оба образа в шкаф-хранилище. — Восстановление древней иконы — это совсем другой уровень. А значит, и оплата должна быть выше. Нужно согласовывать.

Михаил кивнул, аккуратно закрыв дверцу. Замок тихо щёлкнул, запечатывая ценность. Мы оба выдохнули — работа удалась на славу.

Мне после этого требовался небольшой отдых, а помощник сел над записной книжкой, чтобы законспектировать увиденное. Я поднялся в кабинет, опустился в кресло и вытянул ноги. Голова была ватная, тело слегка потряхивало. Слишком большой сосредоточенности требовало разделение образов.

Хотелось немного перезагрузиться, поэтому решил почитать книгу. Сместить фокус внимания с работы на развлечение ума. Потянулся к книжной полке, выхватывая томик наугад, и заметил, как на пол свалился конверт.

— Ах, вот ты где?..

Это был тот самый прямоугольник бумаги без опознавательных знаков, что я нашел в шкатулке с фотографиями. Видимо, я сунул его впопыхах на книги, когда был чем-то увлечен, и совсем позабыл об этом.

— Тебя-то я и искал.

Лучше было бы вскрыть его при графине, но Татьяна Петровна гуляла сама по себе. Так что я подхватил со стола нож для бумаг. Вскрыл. Вытащил пожелтевший листок с отпечатанными на нем буквами. Печать, даты, сухой бюрократический текст.

Перечитала раза три, не понимая, что это и почему графиня хранила его. Затем вспыхнуло осознание. Оно поражало своей простотой, но при этом воспринималось как нечто невозможное.

— Татьяна Петровна… — прошептал я. — Неужели…

Свернул листок. Убрал в конверт. Меня ждал непростой разговор с хозяйкой дома. Но зато теперь я точно знал, почему она осталась…