Я проснулся с редким для утра чувством довольства. Почти детским, тёплым и неожиданно всеобъемлющим. Немного полежал, нежась под одеялом и не желая вставать, просто смотрел в потолок. Затем нащупал лежавший на прикроватном столике телефон, взглянул на него. Цифры на экране показывали без пятнадцати восемь.

Со стороны окна послышалось шуршание, и я повернул голову к источнику звука. На подоконнике сидела Татьяна Петровна, которая снова рассматривала фото. Видимо, ей пришлось среди ночи проникнуть ко мне в комнату, ведь она не могла забрать с собой шкатулку. Потому, что у нее лапки.

Я встал с кровати, наскоро оделся и подошел к подоконнику. Осторожно взглянул за плечо графини. Перед ней лежал один снимок, на котором была запечатлена крупная бабочка с темными в светлых прожилках крыльями. Она неподвижно сидела на перилах лестницы, и, видимо, не подозревала, что ее фотографируют.

— Вы очень любите этот снимок, — не то спрашивая, не то утверждая произнес я.

— Так и есть… — промурлыкала она.

— Расскажете его историю? — едва слышно попросил я.

— Мой муж всегда говорил, что наше знакомство было чудом, — произнесла после паузы Татьяна Петровна. — Мы познакомились на выставке работ местных художников. Это было в одной небольшой галерее на Васильевском. Я пришла туда просто так, от скуки. И сразу заметила его. Но не решалась завязать с ним разговор. И мне пришлось прибегнуть к хитрости.

Она немного помолчала, затем продолжила:

— Он трижды подходил к одной картине. Просто стоял, смотрел, уходил к другим полотнам и возвращался. И в четвертый такой подход я «случайно» оказалась на пути к той картине. Мы встали рядом. Он сказал что-то о цвете фонаря, который был нарисован на той картине. А я рассмеялась. Не потому, что это было смешно, а потому, что он сказал это с таким видом, как будто открыл суть мироздания. Потом я едва заметно, словно случайно коснулась его предплечья и сказала, что у него отменный вкус. Такая вот история.

Я улыбнулся.

— А что за картина? Та самая, к которой он вернулся…

— Мы потом ее выкупили, — произнесла графиня. — Она висела у нас в кабинете. Обычный пейзаж, в углу которого была нарисована бабочка. Я сразу заметила ее тогда, еще в первый же день. А потом, несколько лет спустя, заметила такую же на перилах веранды. И решила сфотографировать. И этот снимок стал для нас чем-то вроде якоря. К тому дню, к той галерее и такому странному первому разговору о цвете нарисованного фонаря.

В комнате повисла тишина. Я смотрел на снимок, на котором была обычная бабочка на перилах веранды. Бабочка, за которой скрывалась целая романтическая история, полная жизни.

— Спасибо, что рассказали, — поблагодарил я.

— Спасибо, что слушаете, — просто ответила она. — Мне приятно делиться с вами этими воспоминаниями. Воспоминания в принципе забавная штука. Они словно бы тускнеют, если ими не делиться. Как давно не чищенное столовое серебро. Но стоит рассказать что-нибудь из прошлого, и оно словно бы снова оживает и обретает краски.

— Может быть, вы остались, потому что хотели увековечить какие-то из этих воспоминаний в чем-либо? Заказать картину? Отлить статуэтку…

— Не знаю, юноша… Не знаю. И не сочтите меня неблагодарной, я рада, что получила такой опыт. Осталась здесь до того, как душа моя перейдет в иное состояние или измерение. Но…

— Что? — осторожно спросил я, когда пауза затянулась.

— Я помню свою жизнь очень смутно. Я знаю, кто я. Какая… Но пока вы не нашли эти фото, я будто бы забыла и о супруге, и о том, чем вообще занималась. Словно привыкла к тому, что стала призраком, что брожу по дому и… даже почти не ощущаю, что у меня была настоящая жизнь до всего этого. Так что очень вам благодарна, что вы нашли эту шкатулку с воспоминаниями.

— Рад стараться, — ответил я, и рука невольно потянулась погладить кошку, но я тут же ее одернул, подавив порыв. Такая фамильярность могла прийтись не по душе графине. Да и момент мог быть не совсем уместным.

Татьяна Петровна этого не заметила, повела ушами, точь-в-точь как живая кошка, а затем произнесла:

— Кажется, к вам уже пришли. Судя по легким шагам, это ваш секретарь. Она всегда пытается ступать осторожно, чтобы не разбудить вас.

— Так рано? — удивился я, и Татьяна Петровна лукаво улыбнулась:

— Идите, юноша. Если вы не против, я побуду в вашей комнате еще какое-то время.

Я только кивнул:

— Конечно. Это ваш дом, Татьяна Петровна.

Кошка подняла голову, несколько мгновений смотрела на меня не мигая. А затем произнесла:

— Спасибо…

Она вернулась к просмотру фотокарточек, а я вышел из комнаты и спустился на первый этаж, где в гостиной меня уже ждала Настя. Она уже сидела за столом, скинув туфли и поджав под себя ноги. Открытый ноутбук стоял на ее коленях.

— Доброе утро, — произнес я, спускаясь с лестницы. — Ты сегодня рано.

— Много работы, — не отрываясь от своего занятия, произнесла она.

Я кивнул, подошел к столу:

— Ты завтракала?

Секретарь покачала головой:

— Слишком торопилась. Мне нужно доделать заявки для Синода, и составить новый путевой лист.

Это заставило меня усмехнуться.

— Тогда идем перекусим.

Девушка некоторое время смотрела на меня, но я строго произнес:

— Дела никуда не убегут за те полчаса, которые мы потратим на завтрак.

И секретарь сдалась. Кивнула, поставила ноутбук на стол, встала с кресла и направилась следом за мной на кухню. Я подошел к холодильнику, открыл дверцу, рассматривая лежавшие на полках продукты. Затем повернулся к стоявшей в дверях Насте и уточнил:

— Яичница подойдёт? — спросил я. — Или ты не употребляешь на завтрак жирную пищу.

— Подойдет, — ответила она, прошла в комнату и села за стол. Огляделась, увидела хлеб на доске и потянулась за ним.

Я достал яйца, масло, нашёл на полке небольшой кусочек твёрдого сыра. Зажег плиту, вынул из духовки сковороду и поставил ее нагреваться.

Настя тем временем аккуратно нарезала хлеб. Сложила кусочки в плетеную корзинку, смахнула со стола крошки.

— Сыр тереть? — спросила она.

— Если не затруднит, — ответил я и бросил на сковороду кусочек масла. Оно зашипело, растекаясь по поверхности.

Девушка встала с места, открыла висевший на стене шкаф и вынула оттуда терку. Взяла сыр и принялась натирать его в тарелку.

— Прекрасная осведомленность о том, где она лежала, — не удержался я от реплики.

— Я знаю, где в этом доме лежит всё, — не отрываясь от своего занятия, горделиво ответила она.

Я покачал головой. Разбил яйца на сковороду. Они зашипели, края сразу начал белеть. Накрыл их крышкой и убавил огонь.

— Синод прислал дополнительный список объектов, — произнесла Настя.

— Много?

— Пять. И почти все хотят, чтобы к ним прибыли до конца месяца. Так что путевые листы придется менять. Поэтому я и приехала рано.

Она закончила с сыром, поставила горку на край тарелки. Щелкнула кнопкой стоявшего на столе чайника. Я впервые наблюдал за ней в быту и с удивлением заметил, что на кухне она двигается примерно так же, как в офисе. Девушка же взглянула на меня и уточнила:

— Тебе чай или кофе?

— Кофе.

— Я так и думала, — произнесла она. — Заряд бодрости тебе не повредит.

— Выгляжу помятым?

Она бросила оценивающий взгляд.

— Нет. Просто это в твоем духе. Ничего не имею против, — улыбнулась она. — У меня дед тоже заядлый кофеман.

Яичница была почти готова. Я снял крышку, посыпал сыром, подождал ещё минуту, пока тот немного расплавится. Вынул из холодильника остатки зелени, нарезал ее и украсил выложенную на тарелки яичницу. Мы сели напротив друг друга. Я поставил порцию перед девушкой, а та уже успела засыпать кофе по чашкам, залить его кипятком и добавить немного сливок.

— Готово. Приятного аппетита, Настя.

— Спасибо, и тебе, — поблагодарила секретарь и принялась за еду. Она склонилась над тарелкой и пряди волос скрыли ее лицо.

— Ты часто приезжаешь, не успев позавтракать? — уточнил я.

— Почти всегда, — не стала отпираться девушка. — Кстати, яичница очень вкусная.

— Это неправильно, — покачал я головой. — Я про то, что ты не успеваешь поесть.

— Я знаю, — согласилась она. — Но работы много.

Она взглянула на меня и поспешно, словно извиняясь, добавила:

— Но я успеваю перекусить здесь. Бутерброды там, кофе.

— Работы всегда много, — сказал я. — Это не повод пропускать утренний прием пищи. А от перекусов будет только хуже.

Она посмотрела на меня с тем чуть прищуренным хитрым взглядом, словно услышала что-то, с чем была согласна, но не собирается этого показывать.

— Хорошо, — произнесла она после паузы. — Мне кажется, ты используешь мое же оружие против меня. Тебе Михаил наябедничал?

— Почему же наябедничал? Он на меня работает, не забывай, поэтому информирует, — усмехнулся я.

— Хорошо. Занесу пожелание в список рекомендаций.

— Какие рекомендации? — не понял я.

— Тех, которые ты мне даёшь, — с улыбкой ответила она. — У меня уже собрался довольно длинный список. Завтракать, не работать после десяти, делать перерывы… Не хамить этому твоему жандарму… — она наигранно фыркнула.

— Это разумные рекомендации, — возразил я.

— Абсолютно, — согласилась девушка и убрала пустую тарелку в раковину. — Именно поэтому я их записываю. Чтобы не забыть. Когда-нибудь обязательно начну выполнять! — торжественным голосом заявила она.

Сделала глоток кофе и взглянула на меня. Я заметил, как на губах заиграла едва хитрая победоносная улыбка.

— А когда-нибудь — это когда? — не сдавался я.

— Например, когда станет меньше работы, — ответила Настя с совершенно невозмутимым видом.

Я понял, что этот разговор может продолжаться бесконечно, вздохнул и взял чашку с настоявшимся кофе.

Некоторое время мы сидели молча, глядя в окно на сад. А затем секретарь произнесла:

— Ты отлично готовишь.

— Готовить яичницу много ума не надо, — отмахнулся я.

Девушка усмехнулась и сделала глоток:

— Ты не поверишь, но многие не умеют даже этого, — взгляд ее стал совершенно искренним, даже будто бы каким-то детским. — Признаться честно, вчера вечером я и подумать не могла, что сегодня буду завтракать с начальником.

— Прозвучало двусмысленно, — улыбнулся я.

Девушка тряхнула головой, отбрасывая с лица непослушные пряди и будто не заметив моего комментария.

— Семинария… — произнес со вздохом.

Настя взглянула на меня. Уточнила:

— Что семинария?

— Научился готовить в семинарии, — пояснил я. — Там были дежурства по кухне. Мы по очереди подряжались содействовать поварам. И картошку чистили, и посуду мыли. У меня неплохо получалось помогать и с готовкой, так что мне часто доверяли участвовать в процессе приготовления семинарских завтраков, обедов и ужинов.

Настя задумчиво кивнула, словно получила ответ на давно интересующий вопрос.

— Полезные навыки. Житейские, — заключила она.

Мы еще какое-то время молчали, а потом девушка произнесла:

— Михаил должен прийти к десяти. Хотел приехать пораньше, но с утра у него появились какие-то срочные дела. Но голос у него возбужденный. Видимо, ты наобещал ему с три короба всякого интересного.

Я пожал плечами:

— Просто хотели снять слой краски с иконы. Михаил уверен, что там что-то есть.

Настя покачала головой:

— Как мало вам нужно для того, чтобы быть счастливыми, — произнесла она и поставила чашку к раковине. — Спасибо. Я позже все приберу.

— Хорошо, — согласился я.

Она вернулась в гостиную, а я посидел в кресле еще немного времени, допивая кофе, а затем вымыл кружки, вернул их в шкаф и тоже покинул кухню.

* * *

В гостиной Настя сидела с ноутбуком — туфли снова сброшены, ноги поджаты под себя. Ее пальцы быстро бегали по клавишам.

Я устроился на кресле напротив. Произнес:

— Покажи мне заявки, чтобы я хотя бы в общих чертах знал, что предстоит.

Девушка кивнула, и работа началась. Настя успела составить новый путевой лист, в который попали как город, так и пригороды. Я же прочитал краткое описание вызовов, определив, какие объекты нужно будет посетить в первую очередь, чтобы внимательно осмотреть заявленные на реставрацию вещи.

Помощник прибыл ровно в десять:

— Приношу глубочайшие извинения за то, что опоздал, — торопливо начал он, врываясь в гостиную как ураган. — Просто…

— Ничего, — успокоил его я. — Настя уже предупредила, что ты приедешь позже. Идем.

Я встал с кресла и направился в сторону мастерской. Помощник последовал за мной.

В помещении было тихо и прохладно. Я дважды хлопнул в ладоши, включая настроенную на этот звук лампу. Подошел к стеллажу, взял с полки завернутую в ткань икону, и положил на стол, рядом с которым уже стоял Михаил. Заметил, как его глаза горят нескрываемым любопытством. Как будто парень давно ждал этого момента и буквально не находил себе места.

— Готов? — спросил я.

Помощник кивнул, и я развернул ткань. Михаил наклонился, прищурился.

— Вот здесь, — сказал он, указывая пальцем. — Видишь, как меняется тон? Под верхним слоем заметно что-то темнее.

— Вижу, — подтвердил я и сел в кресло на колесиках. Михаил пристроился рядом, чуть сбоку. Так, чтобы наблюдать, но не мешать.

Я взял увеличительное стекло, рассматривая рисунок. Верхний слой был нанесён уверенно, без огрехов. Однако под ним и правда просматривалось темное пятно. И я попытался было рассмотреть, что именно скрывается под слоем краски, но ничего разобрать не получалось.

— Вроде бы очертания чего-то, — произнес я всматриваясь. — Если это так, то ты прав. И возможно, мы увидим под верхним слоем что-то более старинное. Возможно, даже руку какого-то именитого мастера.

Потом активировал простое бытовое плетение из тех, что изучали на первом курсе под контролем преподавателя. Почувствовал, как сила мягко потянулась к иконе. Нужный мне участок окутал теплый свет, и слой краски начал едва заметно меняться.

— Этого я и боялся, — пробормотал Михаил, с интересом наблюдая за мной. — Не рассчитать силу, и просто содрать слой со всей иконы.

— Тут все просто, — не отрываясь от своего занятия, ответил я. — Необходимо вложить в плетение примерный размер участка и сила сама рассчитается как нужно. Но тут есть другая проблема.

— Какая? — с интересом уточнил парень.

— Расчет может быть неверным, и плетение будет работать долго, — пояснил я. — Как сейчас, например. Видишь, краска с трудом поддается?

Парень взглянул на доску. Краска начала покрываться пузырьками, как будто поверхность воды перед закипанием. Потом пузыри лопнули, и верхний слой начал медленно отслаиваться.

— А почему так?

— Работа достаточно старая, и краска успела сильно сцепиться с деревом, — пояснил я. — Можно чуть усилить плетение, но тогда есть риск перестараться и уничтожить и нижний слой. Или повредить основание. Тогда придется восстанавливать еще и его. Так что лучше просто немного подождать.

Ждать, пока плетение сработает как надо, пришлось минут десять. Наконец, перед нами остались только разноцветные чешуйки. Я взял мягкую кисточку и осторожно смёл частички отслоившейся краски, которые осыпались в небольшую горку как осенние листья. Взглянул на доску и удивленно поднял бровь:

— Признаться, не ожидал такого.

Под снятым слоем открылось другое изображение. Ладонь с тонкими длинными пальцами и часть одеяния, тёмно-синего, почти чёрного, с едва различимой золотой каймой у края. Краска потемнела от времени, но не выцвела. Она просто стала глубже, насыщеннее, как веками что-то копила в себе.

В мастерской стало совсем тихо.

— Это как будто шутка какая-то, — произнес я растерянно. — Другая манера, другой стиль… Совсем другая икона. Иной образ. И эта фактура… Посмотри на линии одеяния. Видишь, как они идут? Этот стиль иконописи был распространен примерно в шестнадцатом веке в одной из иконописных школ.

— Почему тогда его перекрыли? — не понял помощник.

Я поднял взгляд от иконы и пробормотал:

— Хороший вопрос. И я теперь хочу узнать на него ответ.