Дилемму вместо меня разрешил сержант-разводящий. Он пришёл с моим сменщиком, и я сдал пост, а потом вместе с сержантом вернулся в караулку. Никифор остался играть, а мне предстояло ещё полдня провести в карауле.

Я не пошёл спать, несмотря на то, что уже светало, а я за всё время прилёг едва ли на пару часов. Вместо этого я присоединился к игрокам, которые стучали костями за столом. Игроки за ночь уже несколько раз успели смениться, но игра всё равно продолжалась. Знал я их шапочно, не слишком хорошо, но всё-таки знал. Играли трое, Илья, Кузьма и Георгий Никандрович. Все трое из нашей роты, но из другого капральства.

— А, решился-таки, Василий, — вместо приветствия произнёс Кузьма. — Давай, на интерес, для разминочки.

Я поморщился, вдохнул, выдохнул.

— Нет, — твёрдо ответил я. — Я просто спросить хотел.

— Валяй, — милостиво разрешил Георгий Никандрович, пожилой солдат, обезображенный турецкой саблей, которая полоснула его по лицу в прошлую войну.

Я немного помедлил, выбирая выражения. В конце концов, я тут зелёный салабон, и это значит, что далеко не вся информация мне доступна.

— Слышал я, к первой роте кости метать ходят… С большими ставками, — тихо сказал я.

— Ну то не секрет, — закидывая кости в стакан, сказал Илья. — Лишь бы деньги были. Алексашку Егорова спроси, ефрейтор он у них.

— И в открытую это всё? — удивился я.

— Ну, не совсем… Кто знает, тот знает, — сказал Георгий Никандрович. — Офицеры, то бишь… А кому знать не надо, тот и слыхом не слыхивал.

— А ежели кто проиграется крупно, например? — спросил я.

— Здоровьем возьмут, — мрачно ответил Кузьма. — Али услугой, али ещё чем.

Что-то меняется, а что-то вечно.

Я посмотрел на кости в руках Ильи, искусно сработанные, отполированные тысячами ладоней. Не мой наркотик, я больше по ставкам и онлайн-покеру, но и они были мне знакомы. В какую именно разновидность играли здесь, я не интересовался, но, скорее всего, ничего сложного. Это, в конце концов, игра на удачу, а не пятимерные шахматы. И дремлющий внутри азарт буквально требовал от меня испытать удачу.

— Ну так что, — пихнул меня под локоть Илья. — Сыграешь с нами? Или опять будешь фузею ласкать, точно сиську бабскую?

— Ласку она любит… — проворчал я.

— Эх, бабу бы… — мечтательно вздохнул Кузьма. — Приголубил бы любую…

— Сходи, вон, за околицу, к маркитанткам, — фыркнул Георгий Никандрович. — Сам Пётр-царь, знаешь ли, не брезговал…

— Да ну… Это не то, — сказал Кузьма.

Я, в принципе, был с ним согласен. Не то. Мне, правда, было сейчас вообще не до женского общества, и пусть природа требовала своё, ежедневная муштра, шагистика, работа и, напоследок, борьба с эпидемией, не оставляли и шанса. Но теоретическая возможность ощутить немного женского тепла у солдат всё-таки была, тем более, в пункте постоянной дислокации. Это на марше такой возможности нет. Зато при взятии города… Но лично мне такое претило.

Так что пока будем сублимировать в службу и ударный труд на благо Родины.

Остаток караула прошёл без происшествий, хоть и тянулся после долгой бессонной ночи, как сопля. Я ещё дважды стоял у погреба, дремал в караулке положенное время, а потом нас наконец-то сменили. В расположение я шёл с одной только мыслью — поскорее добраться до лавки и завалиться спать.

Мечты так и остались мечтами.

Ещё на подходе к нашей избе я приметил Никифора, сидящего в уголке под плетнём. И по его виду можно было без труда понять, что с ним что-то неладно. Обычно живой и подвижный, вертлявый, хитрый, теперь он сидел, сгорбившись, непохожий сам на себя. Бледный, дёрганый. Он то грыз ногти, то теребил полы кафтана, то хватал себя за волосы, взгляд бегающий, нервный. На каждый шорох он вздрагивал и озирался, словно ждал, что за ним с минуты на минуту придут.

Остальные либо ушли на работы, либо занимались своими делами в избе, так что мы тут, на улице, можно сказать, были наедине. Я подошёл к нему, потёр усталые глаза и присел напротив. Никифор старательно делал вид, что не замечает меня. Получалось плохо.

— Давай рассказывай, — вздохнул я наконец.

— А чего рассказывать-то? — он дёрнулся, фальшиво улыбнулся, заглянул мне в глаза. — Всё путём, Вась, сижу вот, отдыхаю.

— После тяжёлой ночки? — хмыкнул я.

Он замер, поморщился, вздохнул так, словно из него выпустили весь воздух.

— Я же тебя видел ночью. Ты в первую роту играть ходил, — сказал я.

Никифор поднял на меня тоскливый взгляд, в глубине которого плескалось чёрное отчаяние. Видел я такие взгляды… И в зеркале тоже.

— Проигрался? — спросил я.

— Хуже… — выдавил он, даже не думая отпираться.

Он собрался было рассказать всё, но увидел идущего мимо Косого с охапкой дров, и замолчал до тех пор, пока Андрейка не скрылся за избой.

— Давай говори, нет никого, — сказал я.

И он рассказал. Торопливо, сбивчиво, озираясь по сторонам, но рассказал всё от начала и до конца.

Натворил он, в общем, именно то, что можно было подумать. Пошёл ночью к старослужащим первой роты, к Егорову, играть по-крупному. С краплёными костями, где одна грань падает чаще других.

Поначалу всё шло неплохо, он сыграл по-честному несколько конов, проиграл немного для виду, усыпил бдительность. А потом достал свои краплёные кости и принялся обдирать подвыпивших дедушек.

Какое-то время удача была на его стороне, выиграл он прилично, десять рублей, для простого солдата — целое состояние. Но остановиться и соскочить вовремя не сумел, и тут-то жадность его и сгубила. Вместо того, чтобы смыться с выигрышем, решил остаться и выиграть ещё, вошёл в раж, и тут кто-то из проигравших заметил неладное. Забрали кости, пощупали, повертели, и всё стало ясно.

— Вот тут-то мне карта и попёрла… — вздохнул я себе под нос. — Били?

— Не… Егоров не дал… — Никифор шмыгнул носом. — Сказал, мол, раз ты жульничал, то должен будешь. Всё, что у честного народу выиграл, и ещё сверху, за обиду. До послезавтрева срок поставил…

— И сколько должен ты? — спросил я.

Он замялся, всхлипнул.

— Пятнадцать рублёв… — на грани слышимости произнёс он.

Я присвистнул. Солдатское жалованье за полтора года, при условии, что оно больше никуда не тратится. Солидно, очень солидно. Понятное дело, что Егоров назначил сумму от балды, понимая, что Никифору столько и за год не собрать. Просто чтобы он оказался на крючке. Приём, древний, как сами деньги.

— А если не отдашь к послезавтрему? — спросил я, заранее зная ответ.

— Дык… Сам понимаешь… — зябко поёжился Никифор. — Покалечат. Или ещё хуже… С Алексашкой-то шутки плохи, он всю первую роту в кулаке держит, хоть и ефрейтор. В капралы сам нейдёт.

Это я и сам знал. Егоров, хоть по влиянию мог сравняться с иным офицером, сознательно не хотел брать на себя ответственность и идти в унтеры. Его епархия — тёмные, ночные делишки. Хочешь раздобыть что-нибудь незаконное — спроси его. И дело не в пятнадцати рублях, денег у Алексашки куры не клюют, дело в том, что какой-то солдат попытался его налюбить, а это вредно для репутации. А репутация порой куда ценнее денег.

Я сидел, зевал, тёр покрасневшие после караула глаза и думал. Самое простое и самое умное, что можно в этой ситуации сделать — отстраниться. Никифор сам виноват, из-за своей жадности и глупости. Он влип, ему и расхлёбывать, так подсказывал мне холодный инженерный разум.

Но, с другой стороны, я помнил, что Никифор из моей артели. Что мы едим из одного котла и стоим плечом к плечу в строю. Что, когда я сомлел на плацу и меня привели к расположению, он не стал насмехаться и зубоскалить, а просто дал работу полегче. Каким бы он ни был, но он был своим. Одиночки тут не выживают, и оставлять Никифора одного — значит, обречь его на очень незавидный конец.

Да и если его покалечат или прирежут, тень ляжет на всё наше капральство. И если брошу его в беде — тоже. Я только-только начал становиться в полку своим, клеймо барчука начало понемногу забываться. Значит, и думать нечего. Надо выручать.

— Ладно, не скули, — тихо сказал я. — Чапай думать будет…

— Кто?

— Неважно. Всё порешаем, — сказал я.

Никифор поднял на меня взгляд, полный надежды, как у брошенного щенка, которого поманили кусочком мяса.

— Ты ж умный… Придумай что-нибудь, а, Вась? Я отплачу, чем хошь, отслужу, век благодарен буду! — затараторил он.

— Помолчи пока, — буркнул я.

Думать пришлось долго. Я перебирал варианты, как карты в колоде, счёт пошёл уже на десятки. Бежать отсюда некуда, да и война на пороге, поймают и повесят как дезертира. Жаловаться командирам — самоубийство, во всех смыслах. Офицерам наплевать, унтеры только посмеются, а последствия будут самыми печальными. Раздобыть пятнадцать рублей… Сумма неподъёмная для всего нашего капральства, вместе взятого, да и обычно выплатой долга такие истории не кончаются.

Единственный возможный путь мне не нравился, но других попросту не было. Идти к Егорову и разговаривать. Убеждать, пытаться скостить хотя бы часть долга до каких-то более-менее адекватных цифр, до того, что Никифор сможет отдать, не сразу, но хотя бы по частям. За ним есть косяк, это бесспорно, так что и речи быть не может о полном прощении.

— Пойдём, значит, к Егорову, — решил я. — Вдвоём. Говорить будем.

Никифор побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, уже некуда.

— Вася, ты чего? Шутишь так? — выдохнул он. — Он же…

— Он же не идиот, — перебил я. — Совсем не идиот. Хитрый он, собака. Голова твоя ему без надобности, ему прибыток нужен. Подшёрсток с тебя постричь. Вот и поговорим, поторгуемся.

Никифор закивал. Слишком уж уверенным тоном я говорил, хотя внутри уверенности особо не ощущалось. Скорее даже наоборот.

— Хотя, пожалуй, вдвоём несолидно идти, — задумчиво проговорил я. — Третьего взять надо.

— Кого? — спросил Никифор.

Я снова задумался. Лучше бы позвать Григория, он единственный из всей артели производил впечатление по-настоящему опасного человека, но он отсыпается после караула, поэтому просто отмахнётся от просьбы и будет прав. Сенька — просто балабол, толку от него, как от козла молока, Егорка с Кириллом будут выглядеть как школяры на педсовете. Косой, жаль, ушёл в караул.

— Трифона позовём, — решил я.

Если кого и брать для массовки, то лучше него вряд ли кто-то найдётся. Он уже почти оклемался после болезни, наливался прежней силой, ел за двоих и рвался отплатить мне хоть чем-нибудь за помощь. Махать кулаками он, как и многие люди его комплекции, не любил, но умел. А когда за твоей спиной маячит подобный детина, любой разговор идёт гораздо конструктивнее.

Мы дождались его возвращения, отвели в сторонку. Я объяснил ему, в чём дело, без подробностей, в общих чертах. Что у Никифора проблемы, и надо сходить поговорить, а от него требуется просто постоять рядом, для солидности. Трифон выслушал, поморгал телячьими ресницами, поглядел на нас обоих и степенно кивнул.

— Наш Никифор-то, надо, сталбыть, помочь… Отчего не сходить, — произнёс он.

И всё. Никаких расспросов, обсуждений, дебатов. Попал в беду — надо выручить. Железобетонная солдатская логика, и я даже немного позавидовал такой простоте.

Дождались отбоя, когда барабанщик на весь лагерь сыграет сигнал, дождались, пока все улягутся. А потом собрались, оделись и тихонько выскользнули из избы в вечерние сумерки. Никифор снова трясся, стучал зубами, как при ознобе, Трифон грузно шагал позади, жуя сорванную на ходу травинку.

Мимо порохового погреба сразу проскользнуть не удалось — менялся караул, как назло, и разводящим сегодня был Иваныч, у которого непременно возникли бы вопросы. Пришлось дожидаться, пока он уйдёт, и только потом проскользнуть мимо.

Логово Алексашки Егорова находилось на отшибе, и пропустить его было невозможно. В окне горел свет, слышались приглушённые голоса, смех. Опять гуляли, видимо, за одну ночь прикончить бочку спиртного не получилось. Будто и не было никакой эпидемии, никакой муштры, никакой войны. Старослужащие отдыхали.

Мы вошли, без стука.

Разговоры сразу же стихли, восемь небритых неприветливых рож повернулись к нам синхронно, как по команде. Взгляды у них были тяжёлые, недобрые. Нас не ждали, но мы припёрлись.

А изба у них что надо. Богато живут господа дедушки. На столе горит толстая сальная свеча, стоит штоф, кружки, разложена закуска, да такая, какую не всякий офицер может себе позволить.

Алексашка Егоров развалился во главе стола, как хозяин, хитро прищурив глаза. Перед ним на столе лежала горстка медяков и, кажется, даже пара серебряных монет. Он оглядел нас троих, каждого по очереди, и расплылся в добродушной улыбке.

— Вы гляньте, братцы… Жулик пришёл, да не один, а с компанией… Нешто деньги принёс? — вальяжно проговорил он, поглядывая на Никифора. — Вы садитесь, в ногах правды нет, чего стоять-то… Закусочка вон, буженинку берите…

— Постоим, — ответил я за всех.

Прозвучало не очень дружелюбно, и Егоров это заметил. Глаза чуть сузились, он уставился на меня долгим оценивающим взглядом.

— Поговорить пришли, — сказал я, пытаясь сгладить ситуацию. — А выпить потом можно, как договоримся.

— Можно и поговорить, — пожал плечами Алексашка. — Отчего же не поговорить? Никифорка-то тебе всё рассказал? Или наплёл страстей каких, что его ефрейтор злой забижает?

— Расскажи, вашу версию послушаю, — хмыкнул я.

— Отчего же не рассказать? Дружок твой к честным людям с краплёными костями пришёл, понимаешь? — тепло улыбнулся Алексашка. — Обмануть нас хотел, значит. А не вышло. За то и должен теперь, всё, что с нас вытряс, и за обиду учинённую. Даже пальцем его не тронули, понял? И даже время дали, деньги найти. Что ж мы, не люди, что ли?

Сказал бы я, кто вы… Да только мы потом втроём не отмахаемся.

— Да чё ты, Санька, гони их в шею… — пьяно пробормотал один из сидящих за столом.

— Помолчи, — оборвал его Егоров. — Люди беседуют.

— Никифор виноват, тут спору нет, — сказал я. — Да только долг на нём такой, что он за всю жизнь не отдаст. Ты же человек умный, сам понимаешь. Станет ли он вообще отдавать, если всё равно толку не будет, что в прорубь деньги кидай, что тебе? А замордуете его, он может и вовсе в петлю полезет, и что? Грех на себя возьмёте, и прибытка никакого не будет. Ты бы долг скостил до подъёмного, Никифор хоть понемногу рассчитается, не деньгами, так хоть услугами…

Алексашка слушал, склонив голову набок. Разговор его забавлял.

— Складно баешь, барчук, — улыбнулся он. — Прибытка, говоришь, не будет…

В избе повисла тишина, все ждали, какое решение примет ефрейтор. Никифор за моей спиной вообще не дышал, Трифон стоял, чуть набычившись, молчаливой громадой. Я смотрел прямо на Егорова, тот смотрел на меня, задумчиво барабаня пальцами по столу.

И он расплылся в паскудной улыбке, от которой у меня по загривку пробежал холодок.

— А знаешь что, барчук… Дело ты говоришь, грех на душу брать и впрямь не хочется, — сказал он. — Давай и впрямь сговоримся. По-честному. Сыграем.

— Чего? — выдохнул я.

— Сыграем, говорю, — ухмыльнулся ефрейтор. — Один кон. Выиграешь — весь долг прощу, целиком. Проиграешь… На тебя перейдёт. Пятнадцать рублей. Ну как думаешь, удачливый ты, али нет?

Я почувствовал, как в желудке просыпается мерзкое сосущее чувство, а чёрт за левым плечом начинает жарко нашёптывать свои уговоры. Вот она, ловушка, вилка, цугцванг. Откажусь — получится, что я Никифора бросил, струсил, и вся рота об этом узнает. Соглашусь — подставлю собственную шею, при том, что у Егорова наверняка есть свои хитрости в игре, и вряд ли он сам будет играть честно.

А проклятый азарт, с которым я до сих пор успешно справлялся, теперь радостно заскрёбся внутри, вот, мол, шанс, испытай удачу, ты же удачливый, всего один бросок. Один кон.

Ефрейтор смотрел на меня с паскудной ухмылкой, катая кости в руке, его дружки тоже. В избе было тихо, только свеча потрескивала на столе, да Никифор пыхтел за моей спиной. Я почувствовал, как у меня вспотели ладони.

— Ну что, барчук? — Егоров снова тепло улыбнулся. — Сыграем?