Вскоре эпидемия пошла на спад. То ли дизентерия просто убила всех, кому суждено было умереть, то ли мои усилия сработали, но уже через два дня вылечившихся оказалось больше, чем заболевших. Я не пытался приписать себе все заслуги в борьбе с позорным недугом, в конце концов, даже многие из тех, кто лечился по новому методу, умерли. Но Трифона и Кирилла выходить удалось.

Собственно, я больше усилий приложил, чтобы предотвратить болезнь в капральстве, а не чтобы вылечить заболевших, а это всегда ценится меньше. У нас ценится подвиг, когда ты из последних сил, в авральном режиме, превозмогаешь всё на свете. А там, где происходит методичная планомерная работа, подвигу места нет. И вся эта работа проходит незамеченной, независимо от её сложности и объёма.

Меня это полностью устраивало. Начальственное внимание мне ни к чему, чем меньше будет расспросов, тем для меня лучше. Обещанной благодарности от Морозкина я так и не дождался, хотя я изначально на неё даже не рассчитывал. Даже более того, Карл Францевич, испробовавший новый метод лечения на себе и начавший потом применять его на пациентах, не постеснялся присвоить себе авторство «целебного эликсира» из кипятка, соли, сахара и маленькой щепотки толчёной дубовой коры.

Пусть, так даже лучше. Именитому дохтуру поверят куда охотнее, чем простому солдату, и если это спасёт хотя бы ещё несколько жизней, то это уже будет сделано не зря.

Дизентерия отступила так же тихо, как и пришла, просто в один из дней новых заболевших уже не оказалось. Полк потихоньку оживал, снова слышались бодрые голоса и резкие оклики унтеров вместо жутких стонов умирающих, кое-где даже слышался смех. Но последствия всё равно были заметны. Второй батальон поредел настолько, что три роты можно было сводить в одну, да и первому досталось. Кладбище за лагерем изрядно расширилось и поросло новыми крестами, а полковой батюшка умаялся отпевать.

А служба никуда не делась, и для несения караула требовались люди, которых резко стало не хватать, так что в караул начали ставить и новобранцев тоже. Вскоре, впрочем, мы перестанем считаться новобранцами, потому что должен был прийти ещё один набор, но пока самыми молодыми считались именно мы.

Известие о том, что я заступаю в караул, я воспринял даже с облегчением. После многодневной нервотрёпки у постелей больных, постоять на посту казалось чуть ли не отдыхом. В моей части в караулы ходила штурмовая рота, и заступали они чуть ли не сутки через сутки, просто чтобы их не гоняли муштрой и бесполезными работами. Мне вот походить не довелось, и представление о караульной службе у меня было несколько неправильное.

Инструктировать меня перед разводом взялся Иваныч, поймал около избы, отвёл в сторонку, оглядел с головы до ног придирчивым взглядом унтер-офицера. Будто я готовился не заступать в караул, а собирался на приём к государыне.

— Значит, Василий, слушай сюда, — тихо сказал он. — Заступаешь ты на второй пост, у погреба порохового. Место важное, серьёзное, так что не вздумай чудить, понял меня?

— Как можно, Тимофей Иваныч, — ответил я.

— Не понял, значит, — вздохнул капрал. — Уснёшь на посту, считай, сам себе приговор подписал, за такое розгами не отделаешься, к стенке поставят.

— Да не усну я, в первый раз, что ли, ночь не спать… — буркнул я.

— Одно дело, когда занят чем, Вася, и другое, когда на посту торчишь. Глаза сами так и слипаются, особенно под утро, перед рассветом. Вот тут и держись, хоть шаги считай, хоть Богу молись, что хошь делай, только не спи. Не садись и не прислоняйся никуда, а то махом срубит.

Он ещё долго втолковывал мне нюансы, а я вспоминал устав гарнизонной и караульной службы ВС РФ, и понимал, что две сотни лет с небольшим почти ничего и не изменилось. Спрашивать пароль, не выпускать из рук оружия, не болтать, не курить, не садиться и не прислоняться, принимать или передавать какие-либо предметы, есть и пить, и так далее. Я слушал внимательно, мотая на ус нехитрую науку. Иваныч плохого не посоветует, не в этот раз.

— И ещё кое-что, — сказал он напоследок. — Нынче поручик Ефимов начальником, а он с похмелья злой, как чёрт. Ты ему лишний раз на глаза не попадай, да не дуркуй с ним, не то быстро небо с овчинку покажется.

После короткого дневного сна и подготовки к заступлению я подхватил свою фузею и отправился на плац в компании Григория, который заступал на пост номер один, на охрану полкового знамени. Мне казалось, что караулить штаб куда спокойнее и проще, чем тот же пороховой погреб, но Григорий такому назначению совсем не радовался.

— Не люблю на виду торчать, — буркнул он. — А там же все, вплоть до полковника.

— Будто они тебя в лицо запомнят, — ответил я.

— И то верно… — усмехнулся Григорий. — Но кто-то всё равно запомнит. Феликс Казимирыч, сказывали, весь полк в лицо знает.

Подполковник Мейендорф, стало быть. Удивительное качество для штаб-офицера.

На плацу мы построились, дождались, когда выйдет барабанщик. Развод — мероприятие почти торжественное. Свой развод я тоже праздновал несколько лет назад, но здесь немножко другое. Барабанщик выстукивал мерную дробь, мы стояли смирно, пока поручик Ефимов не вышел из штаба. Всё по уставу, всё по артикулу, как в армии заведено, хоть в сорокаградусную жару, хоть в крещенские морозы. Хоть во время эпидемии.

Поручик выглядел скверно. Красные прожилки на лице, весь опухший, с мутным взглядом, глаза налиты кровью. От него за версту разило перегаром, тяжёлым, сивушным, кислым, так, что дух перехватывало. Каждое движение давалось ему с большим трудом, каждое слово гудело в похмельной голове тревожным набатом, поэтому говорил он отрывисто и неохотно, сверля ненавидящим взглядом каждого из заступающих. Похмелье — оно такое. А уж когда синячишь уже несколько дней, не просыхая, последствия воистину мучительны. Ефимов, кажется, не просыхал с самого начала эпидемии, и это, пожалуй, его даже спасло. Во всяком случае, сырую воду он не пил.

Он пошёл вдоль строя, цепляясь к каждому. Тут ремень не затянут, тут пряжка не блестит. Этот небрит, у другого и вовсе взгляд недостаточно почтительный. Докопаться, как известно, можно и до столба, и поручик без труда находил, к чему докопаться. Я стоял по стойке смирно, как статуя, напустив на себя самый придурковатый вид, какой только мог. Авось обойдётся.

Не обошлось. Ефимов остановился напротив меня, обдал волной зловонного дыхания, пошатнулся.

— А это что за пугало… — процедил он. — Фузею к осмотру.

Я протянул своё оружие, вытянулся смирно. Ефимов повертел фузею в руках, прищурился, выискивая, до чего бы докопаться. И не нашёл. Оружие я по старой привычке содержал в образцовом порядке, хоть сейчас на выставку. Вычищено, смазано, блестит, как у кота яйца. Оружие всегда должно быть готово к бою, и у меня оно было готово на все сто процентов.

Поручик хмыкнул, пощёлкал замком, проверил полку, заглянул в ствол, протянул фузею мне обратно. На лице было написано что-то среднее между удивлением и недовольством, словно он сам расстроился от того, что не смог докопаться.

— Ну, хоть у кого-то оружие как у солдата, а не как у свинопаса, — буркнул он. — Как звать?

— Рядовой Гусев, третья рота, ваше благородие! — отчеканил я.

— Гусев? — он наморщил брови, пытаясь что-то припомнить, но похмельная тяжесть в голове не позволила ему это сделать. — Ну, смотри мне, Гусев… Второй пост это тебе не сорок от поля отгонять, понял, нет? Если что, самого в погребе закрою…

Я не знал, как на это отреагировать, так что просто продолжил изображать из себя стойкого оловянного солдатика с придурочным взглядом. Разводящий, долговязый сержант из первой роты, чистоту моей фузеи тоже оценил, коротко кивнул, словно отмечая что-то для себя. Мелочь, а приятно.

На пост я заступил уже в сумерках. Разводящий привёл меня к пороховому погребу, предыдущий часовой пост сдал и отправился отдыхать, а я пост принял и начал мерить шагами истоптанный пятачок перед тяжёлой дубовой дверью в приземистое строение, наполовину врытое в землю. На двери висел большой замок, который я, впрочем, мог бы открыть обычным ломиком. Для вора — не преграда вообще, но для этого я здесь и поставлен. Чтобы никто и подойти не смел.

Место серьёзное, если рванёт, то рванёт от всей души, от половины нашего лагеря камня на камне не останется. Так что я принялся нести рутинную и скучную караульную службу.

Первый час прошёл, в общем-то, неплохо, я наблюдал, как лагерь понемногу отходит ко сну вместе с заходом солнца. Я мерил пятачок перед погребом строевыми шагами, оглядывал окрестности. Вид отсюда открывался почти на весь лагерь, на избы и первого, и второго батальонов. Темнело быстро, как всегда в конце лета, поднялись надоедливые комары, так и норовящие вцепиться в шею или руки. Небо, густо усеянное звёздами, казалось удивительно близким, я никогда такого не видел, и замечал на нём порой пролетающие метеоры. Надеялся разглядеть спутники или какие-нибудь летательные аппараты, но заметил только несколько птиц, кажется, сову, вылетевшую на ночную охоту.

Второй час дался чуть тяжелее. Ноги гудели, спина заныла, фузея стала тяжёлой, как чугунная, глаза начали слипаться. Хотелось прислониться к двери, присесть, хотя бы на корточки, но я держался, помня о напутствиях Иваныча. Встряхивался, растирал уши, повторял таблицу умножения и список неправильных глаголов, ходил парадным строевым шагом, словно часовой у Вечного огня. Помогало слабо, но это всё равно лучше, чем просто стоять столбом.

К счастью, пришёл разводящий, и я с чистой совестью сдал пост своему сменщику, а потом ушёл в караулку и провалился в короткий сон без сновидений. Казалось, я только-только сомкнул веки, как меня тут же принялись тормошить за плечо.

— Вася, просыпайся, — тихо, но настойчиво произнёс кто-то из темноты.

Бодрствующая смена, чтоб её. Делать нечего, пришлось встать, растирая глаза кулаками, натянуть кафтан и штиблеты. Откуда-то из-за стены доносился богатырский храп.

— Это кто так храпит-то… — спросил я.

— Его благородие поручик Ефимов отдыхать изволит, — ответили мне.

— Пьяный? — тихо спросил я.

— Ага, — ответил тот же голос из темноты.

Я только покачал головой. Разбудить бы его да спросить, где ключи от танка, но Ефимов, пожалуй, такого юмора не оценит.

В помещении для бодрствующей смены шла игра в кости, парни коротали время, чтобы не спать. Я широко зевнул, взял свою фузею из пирамиды, сел на лавку. Стук перекатывающихся по столу костей действовал на нервы, как бывшего алкоголика волнует запах водки, и я остервенело принялся чистить ружьё, чтобы отвлечься. Только бы не позвали…

Здесь было не так уж много способов скоротать время, тем более, в карауле. Один мой знакомый хвастался, что за время службы прочитал полное собрание сочинений Ленина, просто со скуки, в нарядах и караулах. Тут же ничего подобного не было. Либо играй со всеми, либо чисти ружьё, либо наводи порядок в караулке. Я выбрал второй вариант и два часа занимался фузеёй, которая и без того уже выглядела как только с завода.

А затем разводящий вновь отвёл меня на пост. Самое сонное время, предрассветный час, но пока мы шли, я успел заметить, что не спит в это время не только караул. Полк даже ночью жил своей жизнью, скрытой от посторонних глаз. Днём эту жизнь можно было заметить только по каким-то косвенным признакам, вроде зевающих старослужащих или остатков ночного пиршества, которые кто-нибудь доедал на завтрак, а вот сейчас все признаки можно было увидеть воочию.

Я остался на посту один, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к шорохам в ночи, и мимо меня вдруг прошмыгнули две тени.

— Стой, кто идёт⁈ — рыкнул я, перехватывая фузею.

Тени замерли.

— Свои, тихо ты! Гусев, ты, что ли? — зашипел голос из темноты.

Голос я узнал. Ефрейтор Егоров, из первой роты, рыжий и мордатый, которому я относил гривенники. За ним маячил ещё кто-то, оба держали что-то тяжёлое и булькающее. Кажется, бочку.

— Я… А вы чего тут шастаете? — прошипел я в ответ, скорее для порядка.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — наставительным тоном сказал Егоров. — Ты нас не видел, понял? И мы тебя не видели. Понял?

— Он, кажется, не понял, — буркнул второй.

— На, для понимания, — ефрейтор сунул мне в руку что-то.

На ощупь, кажется, сухарь, сдобный, с изюмом. Солдатам такие не положены, видать, раздобыли где-то. Я уж хотел было отказаться, вернуть, мол, не положено часовому сладкие подарки принимать, но передумал. Обидится, запомнит. А обижать Егорова себе дороже, парень он авторитетный, и не только в роте, а во всём полку. Да и сухарь был кстати, чего уж там.

— Понял, понял, — сказал я. — Идите уже, не мельтешите здесь.

Тени растворились в темноте, и я снова остался один, на своём посту, думая, что армия во все времена одинаковая. Днём — устав, дисциплина, единоначалие, белые подворотнички и начищенные пряжки, а после отбоя — неуставные взаимоотношения, посиделки в каптёрке и просто тёмные делишки. Как две стороны одной медали.

Вскоре со стороны первой роты, от дальних избушек, где жили старослужащие, потянуло дымком и послышались приглушённые звуки. Тихий смех, разговоры, бряканье посуды. Пьют, собаки. Гуляли тихо, не особо наглея, без песен и драк, но гуляли, те, кто давно уже отходил свои караулы и марши, кто оброс полезными связями и знакомствами, приварком, деньгами. У этих жизнь шла своим чередом, и довольно неплохо.

Чуть погодя к этой симфонии добавилось ещё кое-что. Перестук костей, негромкий и частый, азартный свистящий шёпот, проклятья и божба, удивлённый присвист, крупные ставки. Играли, и играли по-крупному, причём даже не особенно таясь. Я даже расслышал, как кто-то поставил на кон целый рубль — больше, чем месячное жалованье солдата.

Дремавший во мне азарт проснулся с новой силой, тяга к игре заставляла позабыть о своих обязанностях часового. Я больше не охранял погреб, я стоял возле него и слушал, как играют другие, жадно, как бросающий курильщик, нюхающий чужой дым.

Если в караулке я мог отвлечься на чистку оружия, а в расположении — просто уйти, то отсюда я никуда деться не могу, пока не придёт смена. Так что я стиснул зубы и заставил себя отвернуться. Считать шаги, насвистывать хиты из будущего, глядеть на звёзды. Туда нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Но меня всё равно туда тянуло, как магнитом.

Я почти справился. Но тут из темноты, со стороны наших изб показался силуэт, юркий, подвижный, до боли знакомый. Двигался он туда, к первой роте, и я узнал его по походке. Никифор.

И я готов был поспорить, что идёт он играть, а в кармане у него лежат те самые краплёные кости, что он показывал тогда у костра. Идёт выигрывать у подвыпивших старослужащих, у людей, которые такого не прощают. Какой же он дурак, чёрт возьми… Жадный дурак, который всех нас подведёт под монастырь.

Окликнуть его? Остановить? Так я на посту, при исполнении, мне прямо запрещено это делать. А если его поймают на жульничестве? Его там же и прикопают. Пусть он будет сам виноват, но он из моей артели, мы едим с ним из одного котла…

— Стой, кто идёт? — тихо рыкнул я.

Никифор замер на мгновение. А потом юркнул туда, к избам старослужащих, скрываясь от моего взора, словно его тут и не было. Пошёл всё-таки играть. А я остался стоять у порохового погреба с фузеёй в руках и крайне поганым ощущением на сердце. Этот придурок нас всех подставит.