Последствия этого провала не заставили себя долго ждать. Слух о том, как Владислав Мартынович прогнал меня, изрядно приукрашенный выдуманными подробностями, пронёсся по Троицкому полку в тот же вечер. И Тимофей Иваныч тут был не при чём, было и так ясно, откуда растут ноги у этой сплетни. Хозяйка избы, Марфа Андреевна, видела всё от начала и до конца.

И поделать с этим я ничего не мог. А что тут поделаешь? Фактически всё так и было. Написал плохо, ротный меня прогнал. Но был нюанс, как в анекдоте про Чапаева, а настоящие причины никого не интересовали.

Ручеёк заказов, и без того скудный, несмотря на мой жёсткий демпинг, тут же иссяк, никто больше не хотел связываться со мной и уж, тем более, платить деньги за «безграмотное» письмо. Все вернулись к Прохору Семёнову, который даже в честь такого дела снова поднял ценник на свои услуги, аж до двух копеек.

Он даже подошёл ко мне в свободное время, тощий, похожий на безбородого козлика, с чернильными пятнами на носу, рукавах и пальцах. Я как раз колол дрова для артельного костра, так что встретил его с топором в руках.

— Гусев, да? — вальяжно проговорил он. — Ты это… Если что написать потребуется, обращайся…

Я чуть не задохнулся от подобной наглости. Ещё и его сослуживцы из соседней артели, пасущиеся неподалёку, заржали гиенами, будто Семёнов отмочил такую шутку, что лопнуть со смеху можно.

— Завещание напиши, обмудок. Своё, — мрачно ответил я и демонстративно начал закатывать рукава камзола.

Угрозу Прошка принял всерьёз, проблеял что-то в духе «я чё — я ничё», и поспешил удалиться. Я ожидал, что его артель подключится к разговору, прибежит с вопросом, пошто это я маленького обижаю, но нет, связываться никто не захотел. Не настолько, видимо Прохор был авторитетным в капральстве.

В остальном, конечно, для меня особо ничего не поменялось. Подумаешь, единственный источник скромного дохода иссяк. Придумаем новые, благо, котелок у меня вроде как варит.

Вот только какие… Я размышлял над этим вопросом часами, сутками. Шагал по плацу и думал. Заряжал фузею на пятнадцать счетов — и думал. Подбрасывал щепочки в артельный костёр… И думал, чёрт побери.

Идеи я перебирал, как карты в колоде, и пасьянс пока не складывался. Нужен был либо стартовый капитал, либо прорва свободного времени, либо связи с интендантами. Ни первого, ни второго, ни третьего у меня пока не было. Откуда же им взяться, если я живу расписанную почти поминутно жизнь простого новобранца?

Раз за разом я мысленно возвращался к игре, к костям и картам. Соблазн был велик, терзал регулярно, но я отмахивался от этой мысли, как от назойливой мухи. Лёгкие деньги так же легко уйдут, да и откуда они возьмутся? Из карманов других солдат, а это мне явно популярности в полку не прибавит.

Поэтому я искал такой вариант, который бил бы по двум целям сразу. Приносил бы и доход, и уважение в обществе, потому что при всей моей нелюбви к этому самому обществу, разумом я понимал, что одиночки здесь не живут. В буквальном смысле. Один в поле не воин.

Решение пришло спонтанно.

Егорка весь вечер возился с замком своей фузеи, с самой нежной и капризной частью оружия. То ли он фузею накануне уронил, то ли наоборот, сам на неё упал, но что-то с замком стало неладно, и парень самоотверженно ковырялся в нём, без особых, впрочем, успехов. Остальные по привычке над ним посмеивались.

— Егорка! Чего ты возишься? Оно тебе и не надо, стрелять-то, враг, тебя завидев, сам со смеху помрёт! — подначивал Сенька, наблюдая за ним издалека.

— Всё равно больше штыком колем, — произнёс Трифон.

— У меня и штык что-то разболтался… — тихо сказал Егорка.

Я сидел неподалёку, вырезая из дерева птичку. Воробушка. Нехитрое занятие меня странным образом успокаивало. Тут, в принципе, многие занимались чем-то подобным, просто чтобы занять руки и скоротать время. Рилсы долгим вечером не полистаешь, книжку не почитаешь.

— Егорка! А ты порох нюхал? — спросил Сенька, явно не просто так, а с целью поддеть и посмеяться.

— Отцепись ты от него уже, — сказал я. — Егорий! Кончай этот замок ковырять. Дай-ка мне сюда.

— Ишь, защитничек выискался… — тихо процедил Сенька, но дальше конфликт раздувать не стал, переключился на другую цель, на Кирилла.

А я подсел к Егорке, которого был чуть ли не в два раза старше, и взял его фузею, страшно неухоженную и потёртую, старую, видевшую если не поражение под Нарвой, то как минимум триумф под Полтавой.

— Показывай, что тут у тебя, — сказал я, пристальным взглядом осматривая оружие.

— Дак это… Искру не высекает… — признался Егорка.

Я покосился на него. Парень и в самом деле не сумел разобраться с примитивным устройством кремневого замка. Нет, базовый минимум он освоил, заряжать и стрелять с грехом пополам всё-таки мог. А вот обслужить уже не получилось.

Причину я нашёл мгновенно, кремень сидел слишком глубоко в своём посадочном месте, и огниво почти не задевал. Проблема с искрой решилась, но фузея всё равно выглядела слишком печальной и уставшей, чтобы так просто взять и отдать её владельцу. Я заодно обслужил весь механизм, подтянул винты, бормоча себе под нос чуть переделанную молитву о винтовке.

— Это — моя фузея. Таких фузей много, но эта — моя, — приговаривал я, осторожно разбирая замок. — Моя фузея — мой лучший друг. Без меня моя фузея бесполезна, без моей фузеи бесполезен я…

Егорка смотрел на мои нехитрые манипуляции, вытаращив глаза. Остальные тоже косились, но не так удивлённо, в конце концов, большинство в артели умело со своим оружием обращаться.

— Держи. Кремень не теряй, от воды береги, — сказал я, возвращая фузею Егорке. — Посадочное под штык тоже затянул, проверь.

— Спасибо! — выдохнул он, благоговейно принимая тяжёлую пятикилограммовую дуру.

— Василь! А мою глянешь? — спросил Трифон.

Просьба меня удивила. Трифон служил дольше нас обоих с Егоркой.

— Гляну, почему нет-то… А сам чего? — сказал я.

— Так я сам только, вон, кремень заменить могу, в механизму-то не лезу, не умею я, — признался Трифон. — Раньше нам Ерофей Панин делал-то, дак помер он по весне, теперь и некому…

Я удивился ещё сильнее, но виду не подал. Лично у меня способность разобрать и собрать автомат была забита на подкорку ещё со школы, как и требование содержать оружие в чистоте и порядке. Пусть пуля из гладкоствольной фузеи летит сама по себе, прицельной точности от неё добиться трудно, собственно, поэтому вся тактика и строится на массированном залпе, но я свою фузею содержал в образцовом порядке. Стреляли мало, чистить приходилось редко, особых усилий это не требовало. Это тебе не РПК чистить после утилизации ящика патронов…

— Давай, посмотрю, — сказал я.

На ум почему-то лезли слова про то, что у англичан ружья кирпичом не чистят. Здесь чистили не кирпичом, а чем придётся, вплоть до мокрой тряпки или золы от костра. Это я почти сразу выцыганил себе чуточку масла, если быть точным, перетопленного бараньего жира. Остальные таким не страдали, за редким исключением.

Фузея Трифона оказалась в гораздо лучшем состоянии, нежели Егоркина, но тоже требовала внимания. Пристрелять бы их ещё, конечно… Но я даже свою пристрелять не удосужился, да и навеска пороха в здешних патронах каждый раз разная, так что стрелять ружьё будет просто «в ту сторону». Спасибо и на этом.

Вскоре слух о том, что Васька Гусев чинит ружья, точит ножи и в принципе помаленьку слесарит, разлетелся по роте, и ко мне потянулись желающие, причём куда охотнее, чем за письмами и прошениями. Оно и понятно, без письма прожить можно, а вот с неисправным оружием всё может закончиться куда печальнее. Пусть даже война ещё не началась, а только её предчувствие витало в воздухе, многие инстинктивно желали, чтобы их оружие было целиком и полностью готово к бою.

Я сдружился с полковым кузнецом, Назаром, пусть даже отнял у него часть заказов. Он был не против, даже наоборот, радовался, что я хоть немного его разгрузил. Так что полезные знакомства я тоже потихоньку заводил, встраивался в жизнь роты и полка, осваивался не только в восемнадцатом веке, но и вообще в новой жизни. Смирился окончательно, принял новую действительность как она есть.

И новая действительность потихоньку начала принимать меня. Далеко не всё мне здесь нравилось, многое хотелось поменять и улучшить, в первую очередь, собственный быт, но это была уже не бессильная злоба, а что-то вроде чек-листа, который понемногу заполнялся. По мере того, как я обустраивался здесь.

Повесил умывальник рядом с колодцем, выкопал с помощью Егорки и Кирилла новое отхожее место. В целом старался добавить себе комфорта, не обращая внимания на смешки сослуживцев.

— Ты бы ещё перину пуховую себе раздобыл, Васька, — заявил мне как-то раз Арсений. — Непривычно барчуку на лавке-то спать поди?

— Не знаю, ни одного барчука не спрашивал, — ответил я.

Переломить общественное мнение так и не удавалось. Пусть я ни разу не дал повода считать себя отпрыском дворянского рода, меня всё равно считали барчуком. Все странности и причуды списывали как раз на это.

Взялся учить орфографию, и с этим тоже были сопряжены некоторые трудности. Учебников здесь не водилось, прописей тоже, даже самого захудалого букваря, так что пришлось обходиться тем, что есть. Устав, само собой, то самое «Описание пехотнаго полковаго строю», со всеми артикулами. Убивал двух зайцев разом, зубрил и устав, и дореволюционную орфографию.

Во-вторых, у одного из солдат нашей роты, Никодима, тихого и набожного паренька, нашёлся потрёпанный молитвослов и псалтырь, который он носил скорее как талисман. Для моих целей чтиво не самое подходящее, но вполне допустимое, да и я настолько изголодался по чтению, что готов был читать что угодно, хоть рекламные буклеты, хоть дамские романы в мягкой обложке. Псалтырь — ещё не худший вариант.

Как оказалось, в моей собственной памяти хранилось достаточно много сведений по дореформенной орфографии. Что ещё смешнее, единых правил тут, как таковых, не было, и все писали по принципу «как слышится — так и пишется». Далевскому скорее всего не понравился мой почерк и равнодушное отношение. Ну и полное отсутствие еров и ятей.

Но в целом — ничего сложного, не сложнее, чем освоить ещё один язык программирования, когда ты уже знаешь основы. Брал уголёк, дощечку, выписывал на неё слова, которые требовалось запомнить по-новому. С фитой и ижицей проблем не было, встречались они нечасто, в словах греческого корня, твёрдый знак на конце слова после согласной тоже усилий не требовал, очень скоро я ставил его уже на автомате. А вот проклятые яти и буква, правильного названия которой я не знал, но мысленно обозвал «хохляцкой i». Принципа, по которому в слове ставились они, а не их более привычные версии — «е» и «и», я так и не понял, в итоге просто заучивал. На слух никакой разницы не было.

Отличались окончания в падежах, формы местоимений. Полковаго вместо «полкового», мёртвыя вместо «мёртвые», и так далее.

Никодим, узнав, что я учусь по его молитвослову, проникся ко мне неожиданной симпатией. Сам он умел только читать по слогам, водя пальцем по буквам, и моя способность прочитать едва ли не полстраницы за пару секунд, поразила его до глубины души.

Он же дал мне и несколько дельных советов, про ту же «фиту», например. Денег за науку он не брал, и я расплачивался ответными мелкими услугами. Обслужил его фузею, смастерил из кожи новую обложку для его молитвослова взамен растрёпанной и изодранной. Потом он попросил меня написать письмо старушке-матери, куда-то под Вологду, и я написал, неторопливо и сосредоточенно, разборчивым каллиграфическим почерком, со всеми ятями и фитами на всех положенных местах. Он перечитал его дважды, по слогам, шевеля губами, и посмотрел на меня так, словно я на его глазах окончил Оксфордский университет.

— Складно получилось, — улыбнулся он.

Это была первая успешно написанная вещь в этом времени, и я гордился ей больше, чем дипломом бакалавра.

Проситься обратно к Далевскому я не собирался. Подальше от офицеров — спокойнее жизнь, эту нехитрую истину я усвоил давным-давно. Я просто снова начал писать письма для простых солдат, теперь уже без ошибок, и слух прошёл сам собой. Брал полкопейки за письмо или записку, независимо от объёма, писал чисто и без помарок, ровным аккуратным почерком.

Ручеёк заказов потёк обратно, понемногу, одно-два письма в несколько дней, и Прохор только косился на меня издали. Подходить не рисковал, побаивался меня.

Я, впрочем, в его епархию почти не лез, на одних только письмах не зацикливался. Ручной честный труд кормил гораздо лучше. Я даже часто брал не деньгами, а бартером или услугой за услугу, и это привязывало меня к полку и роте куда надёжнее любого бизнеса.

Потому что главное было не в деньгах, а в том, что меня перестали считать чужим.

Барчуком со странностями, это да, но при этом всём — своим, Васькой Гусевым, с которым можно и пошутить, и посмеяться, и в разведку сходить. Я не набивался никому в друзья, это всё вышло само собой, просто я делал то, что умел, и старался делать это хорошо. А когда человек старается, это видно, по его отношению к делу. А отношение к делу порой куда важнее умения.

Причуды мои, впрочем, никуда не делись, я продолжал насаждать гигиену с упрямством бульдозера. Умывальником у колодца поначалу пользовались только я да Кирилл, но вскоре подтянулись и другие, сначала только в жару, ополоснуться холодненькой водой, а потом и просто так. Привыкли.

Новое отхожее место, подальше от жилья и источников воды, сперва тоже вызвало смешки, дескать, барину в нужнике уединение требуется, предлагали мне с собой кофею или утреннюю газету. Но я на эти смешки не обращал внимания, потому что знал — большая часть смертей в здешних армиях наступает вовсе не от пуль или штыков, а от позорного недуга, вызванного антисанитарией и скученностью.

Я даже не пытался ничего объяснять. Меня подняли бы на смех, вздумай я заявить про микробов в воде, покрутили бы пальцем у виска. Я просто делал то, что считал нужным. Копал нужники, кипятил воду, драил начисто свой котелок, и артельный котёл тоже. Мыл руки с таким остервенением, что ещё немного — и я подумал бы про начинающийся ОКР. Надо мной даже перестали смеяться, потому что к своей и артельной гигиене я относился со свирепой серьёзностью, и это видели.

Иваныч за этим наблюдал молча. Однажды, наблюдая, как я отказываюсь принимать наряд, пока Косой не отдраит котёл начисто, он только хмыкнул.

— Я-то думал, дворяне просто духами поливаются, — сказал он. — А ты вон какой чистюля.

— Подумаешь, просто кишки берегу, — проворчал я в ответ.

От статуса барчука я уже устал отбрехиваться. Он ничего не сказал, но, кажется, запомнил мои слова.

А потом слёг Трифон.

Большой, как скала, способный любого скрутить в бараний рог. Сперва он просто стал тише обычного, безо всякого аппетита ковырялся в утренней каше. Я заметил, но не придал значения, мало ли, всякое бывает.

А к вечеру скрутило уже его.

— Сожрал не то что-то, кажись, — выдавил он, хватаясь за живот. — С самого утра крутит… Думал, пройдёт…

Не прошло. Ночью он несколько раз выбегал до ветру, а к рассвету уже скорее выползал, серый, осунувшийся, с запавшими глазами. Я смотрел на его мучения, и внутри у меня холодок пробегал по позвоночнику.

Я не врач, но я знал, как это выглядит. Читал сотни раз, видел в кино. Дизентерия, выкашивающая целые армии. Тихо, одного за другим, без грохота пушек и боя барабанов. Бесславно, позорно.

И если слёг Трифон, этот громила, кажущийся несгибаемым, как стальной лом, то это не случайная хворь от немытого яблока. Это начало.

Я поднялся и вышел в предрассветную мглу. Где-то у соседних изб тоже слышались тихие стоны и торопливые шаги к нужникам. Не у нас одних это началось. Я стоял, смотрел на сумеречное небо и понимал с ужасающей ясностью, что пришло как раз то, чего я и боялся. В полковом лагере началась эпидемия.