Я немедленно напустил на себя придурковатый вид, прикинулся шлангом. Ростом он был ниже меня, телосложением меньше, моложе лет этак на восемнадцать. Но у него был медный горжет прапорщика, а у меня нет. И усиков у меня тоже нет.

— Виноват, вашбродь! — выпалил я.

— Виноватых что делают? Правильно, наказывают! — сказал он, явно повторяя за кем-то старшим.

— Так точно, вашбродь! — выпалил я.

Будь мы по гражданке, не в военной форме, я бы оттаскал этого соплежуя за ухо, как нашкодившего котёнка. Но мы в мундирах, и это накладывало определённые обязательства.

Прапорщик, кажется, такого ответа не ожидал, растерялся. Видимо, ждал, что я начну юлить и выкручиваться, а он ловко поставит меня на место.

— Разрешите доложить о проступке командиру капральства для определения меры наказания? — спросил я.

— Разрешаю, — пропыхтел он. — Шагом марш отсюда!

Я снова козырнул, развернулся, пошёл прочь строевым шагом. Хорошо, что хоть основные строевые приёмы за двести с лишним лет не изменились. Переучиваться было бы тяжело. А так что русская императорская, что советская, что российская армии чеканили шаг на прусский манер.

— А-атставить! — рявкнул прапорщик, и я, уже испытавший облегчение, остановился и развернулся снова.

Вот докопался же, как пьяный до радио…

— Почему шляешься тут рядом с пороховым погребом? — спросил он.

Потому что он находится рядом с дорогой, идиот. Его тут никак не обойти, разве что огородами.

— Виноват, господин прапорщик! — выпалил я. — Возвращаюсь в расположение!

Офицерик зло прищурился, потерял ко мне всякий интерес и взмахнул рукой, отпуская на все четыре стороны. Я поспешил удалиться, чтобы не попасться на глаза ещё кому-нибудь. А ведь Никифор предостерегал…

Я вернулся к артельной избе, Никифор там уже закончил с кулешом. Я коротко пересказал ему разговор с ефрейтором, а потом рассказал про офицерика. Сначала он был мрачный, но потом рассмеялся.

— Это ты на Жохова нарвался, на Якова Андреича, как он себя изволит величать, — объяснил он. — Сопля соплёй, а корчит из себя чёрт знает что.

Это я успел заметить. Повезло, наверное, что Жохову не взбрело в голову поучить меня как-то ещё. Горжет горжетом, а разницу весовых категорий ещё никто не отменял.

На обед вскоре вернулась вся артель вместе с Иванычем, и мы принялись стучать ложками по котелкам, а я глотал горячий кулеш, почти не жуя, и думал, что уже почти полностью привык. И к недосоленной пище, ведь соль — дорого, и к местному быту, и к нечеловеческим условиям армии. Человек, скотина такая, ко всему привыкает.

Я, в принципе, везде адаптировался быстро. Только здесь вышло чуточку иначе, но это и не удивительно, я даже в самых безумных мечтах не мог предположить, что окажусь в армии восемнадцатого века. Не на фестивале реконструкторов, не на съёмках кино, а в настоящей армии, где взаправду бьют палками и стреляют боевыми патронами.

И я начал вливаться в жизнь артели, капральства и роты. Понемногу, как зелёный салажонок, но так или иначе стараясь демонстрировать себя с лучшей стороны. И перед сослуживцами, и перед унтерами. Офицеры до нас снисходили редко, у них был свой мир, почти не пересекающийся с нашим, и командир нашей роты, капитан Далевский, похоже, даже не различал нас по лицам. Абсолютно все, кроме самых старых солдат и ефрейторов, в его системе взглядов мало чем отличались друг от друга, и к каждому он обращался исключительно «эй, солдат».

Настоящим хозяином роты был фельдфебель. Гавриил Игнатьевич Климов, всю жизнь отдавший военной службе, и не по бумажкам, как какой-нибудь генеральский сынок, с пелёнок записанный в офицеры, а на деле, прошедший путь от простого рекрута до бывалого ветерана, бивший и турков, и шведов, начинавший службу едва ли не при царе-императоре Петре Первом.

Вот он знал каждого поимённо и пофамильно, знал роту с обеих сторон, то, что показывали на парадах и смотрах, и то, что держалось в тени. Я, как я узнал чуть позже, изначально на него произвёл не самое лучшее впечатление, ещё по прибытию в полк, и, наверное, это и стало самой большой моей ошибкой. Климов мог помочь мне избежать наказания, но не стал. Скорее даже наоборот, дал добро на то, чтобы меня вразумили поркой.

И плевать, что наказание объявил премьер-майор, есть тысячи способов его избежать. Просто Климов не стал этому препятствовать.

Зато теперь, после порки, я слышал порой обрывки разговоров, что Гусев, дескать, наконец-то взялся за ум. Даже как-то смешно, честное слово. Я сам невольно давал местным повод считать, что физические наказания помогают в воспитании солдата. Пусть даже порка совсем не при чём.

Спина заживала, тупая боль ещё долго преследовала меня после каждого движения, разукрашенный холст постепенно прошёл все цвета радуги, от багрово-красных рубцов через жёлто-зелёные гематомы к сине-фиолетовым оттенкам, пока от них не остались только белые полосы, как вечное напоминание об этой экзекуции.

Через три с половиной недели я полноценно вернулся в строй. Уже не падал в обморок на строевой подготовке, работал наравне со всеми, заступал в наряды. Понемногу пописывал записки и прошения, в основном, для своей же артели, все остальные предпочитали пользоваться услугами Прохора Семёнова.

В один из вечеров ко мне подошёл Иваныч. В свободное время, пока я сидел на колоде и вырезал себе новую ложку из липовой деревяшки, так что я невольно напрягся, завидев его хитрое выражение лица. Подошёл, чтобы нагрузить.

— А вот и ты, Вася, а я тебя ищу повсюду, — сказал он.

Я вроде и не уходил никуда в последние несколько часов, но виду не подал.

— Ты, сказывали, ребятам грамотки пишешь, так? — вкрадчиво произнёс он.

— Маленько, — поскромничал я.

Он и так знал ответ не хуже меня, просто прощупывал почву для будущего разговора, и предчувствие у меня было не очень хорошее.

— Завтра, значит, со мной пойдёшь утром, понял? — сказал он. — Прямо после завтрака. Меня дождёшься и пойдём.

— Куда? — спросил я.

— Узнаешь, — таинственно улыбнулся Иваныч.

Терпеть не могу такую секретность. И было бы из-за чего её соблюдать, я вроде ни от кого не скрывал, что умею читать и писать. Промелькнула мысль, что это связано с Прошкой Семёновым, который уже пару раз высказывал недовольство, в том числе и лично мне, но эту мысль я быстро откинул. Не того калибра фигура, чтобы подсылать ко мне капрала на разговор.

— Хорошо, Иваныч, как скажешь, — пожал я плечами, снимая тонкую стружку с грубой деревянной заготовки.

Проще было раз в неделю или две выстругивать себе новую ложку, чем пытаться отмыть старую. Это считали ещё одной причудой барчука, беззлобно посмеиваясь надо мной, а я-то знал, что необработанное дерево отлично впитывает влагу и становится питательной средой для бактерий и плесени. На лак или какое-то другое покрытие вроде морилки у меня не было денег.

Он хлопнул меня по спине и встал, тихонько посмеиваясь над тем, как я кривлюсь от боли, скорее фантомной, чем реальной.

Следующим утром я поднялся одним из первых, оправился и умылся, как положено, отстоял осмотр и утреннюю молитву. Иваныч ни словом, ни жестом не выдал, что о чём-то меня спрашивал, даже не напомнил, но я всё равно после завтрака не пошёл вместе со всеми учить, как брать фузею на караул, а как — на плечо. После завтрака я остался в расположении, несмотря на то, что сам Иваныч ушёл со всеми на плац.

Вернулся он, впрочем, уже через пару минут.

— Гусев! А ты чего не на экзерцициях? — резко окликнул он. — Шучу! Ха, видел бы ты свою рожу!

Я поморщился. За такие шутки…

— Виноват, господин капрал! Разрешите убыть на плац для прохождения экзерциций? — гаркнул я Иванычу в лицо.

Теперь поморщился уже сам капрал.

— Тише ты, дубина, — сказал он.

Ладно, судьбу лучше не испытывать. Ничего плохого Иваныч мне за всё время службы не сделал, наоборот, скорее даже потихоньку опекал, даже не знаю, почему. Так что я заткнулся и дурака выключил, внимательно глядя на капрала.

— Пошли за мной. И дурковать не вздумай, не то обоим худо придётся, поручился я за тебя, — совершенно серьёзно сказал капрал.

Я кивнул и машинально поправил шляпу и камзол, хотя с внешним видом у меня и так всё было в порядке. Поручился — это сильно.

Мы пошли к офицерским избам, направление я сразу же уловил. Офицеры полка жили отдельно от нижних чинов, причём очень многие, особенно, обер-офицеры, в полку вообще почти не появлялись. То ли подражали командиру полка, Бессонову, то ли просто манкировали службой, пользуясь вечным отсутствием полковника.

— Мы это куда? — спросил я.

— Васька! На Кудыкину гору! — проворчал Иваныч.

В этот раз Кудыкиной горой оказалась изба командира роты, Владислава Мартыновича Далевского, и старик остановился у крыльца, развернулся и ткнул пальцем мне в грудь.

— Тут жди, — отрывисто приказал он.

— Есть, — машинально ответил я.

Иваныч юркнул в сени и деликатно постучал в дверь.

— У себя? — послышался его тихий голос.

— У себя, — ответила какая-то женщина, видимо, у которой капитан квартировал.

Я же стоял у крыльца, глядя, как тощая курица роет под забором яму. Даже курица мечтала отсюда сбежать, а вот я, похоже, окончательно смирился. Да и наказание для беглых солдат… Самое суровое. Шпицрутены, вырывание ноздрей, вечная каторга, повешение, в зависимости от настроения судей. Мне, собственно, и бежать-то некуда. Ни кола, ни двора, ни одного знакомого человека за пределами полка. Ватажничать на большой дороге, пожалуй, в разы хуже, чем заниматься экзерцициями, а пробираться за границу накануне большой войны в Европе, пожалуй, будет самым глупым решением в моей жизни. Одинокого путника забреют точно так же, но уже в прусскую армию, а там всё то же самое, только говорят на немецком.

Немецкий я знал, немного, со школы. Учился ещё в те годы, когда выбирать иностранный язык было нельзя, а нашему «Б» классу достался немецкий. И хоть в аттестате стоит «отлично», особых иллюзий я не питал, для полноценного общения с местными немцами этого будет недостаточно. По крайней мере, пока.

Иваныч вышел из сеней и махнул мне рукой, мол, заходи, а я вдруг почувствовал необыкновенную робость. Быстро с ней справился, я, в конце концов, не дубоголовый крестьянский мальчишка, а человек с высшим образованием, таких и в наше время в армии не хватало. И я зашёл в избу.

Капитан Далевский сидел за обеденным столом, вяло ковыряясь ложкой в большой яичнице, хозяйка избы хлопотала у печки.

— Вот, ваше благородие, привёл, — старательно изображая смущение и страх перед высшим существом — офицером, произнёс Иваныч.

Владислав Мартынович посмотрел на меня взглядом дохлой рыбины. Интереса я вызывал не больше, чем остывшая яичница на сковородке.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл, — сказал я спокойным ровным тоном.

— Грамотный? — хмыкнул капитан.

— Так точно, — сказал я.

Далевский продолжил ковыряться в сковороде. Мы с Иванычем ждали, когда его благородие соизволит вновь снизойти до нашего общества.

Из того, что я слышал про нашего ротного, можно было составить вполне понятный портрет сдвинутого на чести дворянина, который недостаток родовитости компенсировал строгим и неукоснительным соблюдением всех писаных и неписаных правил. Правила эти порой друг другу противоречили, но Далевского это ничуть не смущало. Главное, чтобы не было урона чести.

Нижние чины в эту систему координат не входили, поэтому он спокойно заставлял нас ждать, пока он закончит с едой.

— Благодарю покорнейше, Марфа Андреевна, — сказал он пожилой вдове-крестьянке и сыто рыгнул в кулак.

Крестьянка ничего не ответила, принялась ловко убирать со стола посуду, видимо, давно привыкнув к чудаковатому барину, квартирующему в её избе.

— Так… Грамотный… Как, говоришь, звать тебя? — спросил Далевский.

— Василием, ваше благородие, — ответил я.

— А по фамилии? — добавил он.

— Гусев, — сказал я.

Он побарабанил пальцами по столу, разглядывая меня, как музейный экспонат.

— Ефимка-то, писарь мой, понимаешь, пальцы сломал, — хмыкнул Далевский.

Таким тоном, что мне стало понятно, пальцы он сломал не случайно. Знал я, как это бывает.

Я промолчал, мне тут, собственно, и говорить-то было нечего. Только стоять и слушать.

— Тимофей Иваныч мне сказал, дескать, ты грамоту разумеешь, — сказал капитан. — Бери перо, вон чернила на полочке, садись.

— Есть, ваше благородие, — ответил я, начиная немного нервничать.

Иваныч тенью стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу и глядя на меня, как на палочку-выручалочку. Похоже, ему позарез нужен был свой человек в окружении капитана.

Я взял перо и чернила, закатал рукава, сел за стол из грубых толстых досок. Передо мной лёг лист бумаги, какой-то черновик, на котором уже красовались несколько чернильных пятен.

— Готов? — спросил капитан.

— Так точно, — ответил я.

— Ну так пиши… Его Высокоблагородию подполковнику Мейендорфу. От командира первой роты капитана Далевского, — начал диктовать капитан.

Перо заскрипело по бумаге, ротный диктовал быстро, писать приходилось второпях. Далевский ходил по избе, как маятник, взад и вперёд, сосредоточенно диктуя послание для заместителя командира полка. Феликс Казимирович как раз всю службу и тащил вместо полковника Бессонова, с поистине немецкой дотошностью. Так что и все запросы писались на него, а не на командира, который лишь изредка ставил размашистую подпись под наиболее важными документами.

Я откровенно не поспевал за капитаном, торопился. Гусиное перо быстро тупилось, я наставил новых клякс на листе, некоторые слова пропускал или сокращал. Вынужденно, потому что в такой обстановке работать мне ещё не приходилось.

— … за сим прошу вашего дозволения впредь экзерциции проводить с… — капитан заглянул мне через плечо и споткнулся посередине фразы. — Так, солдат!

Пришлось замереть. С кончика пера на бумагу упала жирная капля и принялась расползаться по листу, задевая соседние строчки, прыгающие, как бригада пьяных зайцев.

— Это, позвольте узнать, что такое? — воскликнул капитан.

— Черновик, ваше благородие, — ответил я.

— Какой ещё, вашу в душу мать, черновик⁈ — зарычал Далевский. — Ефимка сразу начисто писал! Да не как курица лапой, а нормально! А это что? Что, я спрашиваю?

Я случайно встретился взглядом с Иванычем. Тот морщился так, словно это он сам написал этот диктант. Как родитель нерадивого семиклассника на педсовете.

— А с правописанием что? Тебя кто писать учил, солдат⁈ — продолжил ротный.

Одиннадцать классов школы и пять лет университета, это если не считать подготовительного класса в садике и домашнего обучения. Таким багажом знаний тут никто похвастать не мог.

— Дядька учил, — ответил я.

— А твой дядька ни еров, ни ятей не знал, да? — ядовито сказал Далевский. — Безграмотно, совершенно безграмотно!

Я взглянул на лист, понимая, что второпях написал всё в привычной орфографии. Без лишних букв и твёрдых знаков в конце слов. В принципе, я бы и без спешки не сумел написать всё так, как учат здесь в церковно-приходских школах.

— Виноват, ваше благородие… Разрешите переписать? — спросил я.

— Пошёл вон, идиот, — фыркнул Далевский.

Я встал, оставив перо и чернила на столе, поправил камзол, протиснулся к выходу. Печальный взгляд Иваныча говорил обо всём красноречивее любых речей, и я едва заметно пожал плечами, а он кивнул в ответ.

— Разрешите идти? — спросил я.

— Вон! — рявкнул Далевский.

Я вышел, понимая, что к бумажной работе меня теперь и на пушечный выстрел не подпустят. Буду вместе со всеми в поле ловить хлебалом картечь. Не то, чтоб меня это сильно тревожило, но разочаровывать Иваныча оказалось удивительно тоскливо. Пожалуй, можно потратить немного времени и выучить все эти яти и фиты. Даже не ради Далевского. Просто это может пригодиться.