Следующим утром я стоял на плацу, и каждое прикосновение одежды к спине причиняло ни с чем не сравнимые мучения.

Барабанщик поднял нас, как обычно, на рассвете. Артель начала потихоньку подниматься с лавок, с полатей, с печи, бывалые — с ленцой, медленно, новобранцы шустро и торопливо, чтобы не получить в зубы от старших. Я по такой логике тоже должен был шуршать электровеником, но поротая спина не позволяла делать резкие движения.

Егорке снова пришлось мне помогать, словно я был офицером, а он — моим денщиком. Облачиться в мундир русского пехотинца это тебе не в камуфляж запрыгнуть, пока спичка горит. Нательная рубаха, красный камзол, зелёный кафтан с большими манжетами и воротником, шейный платок, парик, шляпа-треуголка, штаны, шерстяные чулки, ботинки, штиблеты, всё это на пуговицах, ремешках, пряжках, завязочках. И нет, штиблетами здесь называли не модные блестящие туфли, а суконное нечто, напоминающее голенище от сапога и застёгивающееся на пуговицы.

Затем оправились и умылись, причём я заметил, что большинство солдат умыванием пренебрегли. Чистоту блюли только я и Кирилл.

На молитву мы едва не опоздали, за что удостоились строгого взгляда нашего ротного фельдфебеля, Гавриила Игнатьевича Климова. Но всё-таки встали в строй и хором прочитали «Отче наш». И я искренне благодарил Бога, что крестился и выучил основные молитвы и обряды до того, как очутился здесь. Иначе меня не спасло бы ничто.

А уже после молитвы мы построились на утренний осмотр. Само собой, по ранжиру, и я стоял вторым после Трифона. Осматривал капральство Иваныч. Не только нашу артель, а всё капральство целиком, три артели, и для каждого солдата без исключения у него находились пара слов. Не всегда цензурных. А то и сопровождающихся болезненным тычком под ребро.

— Ремень подтяни.

— Побрейся.

— Пряжка блестеть должна, а у тебя что? Исправить.

— Накрахмалить.

— Косу расчеши, чучело!

— А это что вообще? Делай, как у всех.

— Наша рота платок вяжет вот так, посмотри внимательно. Тебе это кто показал? Понятно.

Когда Иваныч остановился напротив меня, я немедленно напустил на себя лихой и придурковатый вид, как завещал великий царь Пётр. И хотя боль не отступала ни на миг, я даже виду не подал, что меня что-то беспокоит.

Иваныч лишь неопределённо хмыкнул, смерив меня внимательным взглядом, и пошёл дальше. После утреннего осмотра строем отправились на завтрак. Снова к артельному котлу, где нашу артель ждала перловая каша с салом, которую всё утро варил Никифор. Централизованное питание, столовые, гражданский персонал? Ха-ха три раза, каждая артель питалась самостоятельно, и многое зависело от того, как у артельных налажены связи с интендантами. Мне, можно сказать, повезло.

Для меня привычным завтраком были чашка крепкого кофе и бутерброд с ветчиной, больше ничего не лезло с утра. Так что я лишь вяло ковырялся в каше, пока остальные торопливо уминали простой, но сытный завтрак. Скорее всего, это же самое будет и на обед. И на ужин, судя по всему. Не до изысков. О сбалансированном питании здесь тоже никто не слыхал.

— Встать! Закончить приём пищи! — раздался резкий окрик фельдфебеля.

Встали, облизывая ложки и убирая за голенища или за пояса. Построились. Нисколько не скучал по передвижениям строем, но теперь придётся привыкать снова. Здесь даже в бой идут строем, так что шагистика тут это не просто способ дрессировки солдата, а залог выживания.

Как раз шагистика после завтрака и началась. Так называемые экзерциции, с оружием и без него. Ненавистная мне муштра, призванная сломать человека и сделать его частью механизма, вбить каждую команду на уровень безусловного рефлекса. Отучить его думать и приучить выполнять команды.

Думать я, впрочем, и без этого не мог. Спина ещё не зажила, и я мог только стискивать зубы в тщетных попытках маршировать наравне со всеми. Ещё и проклятая жара постепенно входила в силу, солнце палило так, что мы все обливались солёным потом в кожаных шляпах, толстых париках и трёх слоях одежды.

Экзерциции закончились для меня тем, что через какое-то время я обнаружил себя сидящим под деревом, а Андрейка Косой хлопал меня по щекам, пытаясь привести в чувство.

— Сомлел, барчук, сомлел… Вставай давай, — бормотал он. — Господин поручик, у него спина открылась! Вон, аж кровь выступила!

— Добей, не встану, — прошамкал я, с трудом ворочая пересохшим языком.

В ушах набатом стучал пульс, хотелось пить так, что я убил бы любого за стакан воды. Если бы мог поднять хотя бы руку. Нет, всё-таки Иваныч выгнал меня в строй слишком рано.

— Солдат, да уведи ты его уже, Христа ради! — поморщился, глядя на нас, красноносый высокий поручик, и я испытал безмерную благодарность к этому человеку, какую невозможно выразить словами.

— Есть, господин поручик! — откликнулся Косой.

Он помог мне встать, повёл к избе. Спину жгли злые взгляды тех, кто остался и вынужден был дальше страдать под резкие команды унтеров.

— Ефимов добрый сегодня, повезло тебе… — бормотал Андрейка, пока тащил меня. — Был бы как обычно, обратно бы в строй поставил.

— Как это, «как обычно»? — просипел я.

— С похмелья. Или пьяный, — сказал Косой. — Пьяному ему вообще лучше не попадайся, если шкурой дорожишь.

— Понял, благодарствую, — ответил я.

— За что? — фыркнул Косой.

— За науку, — сказал я.

У артельной избы он сдал меня Никифору, который сегодня обеспечивал быт подразделения, то есть, поддерживал порядок, варил кашу, таскал дрова и воду, в общем, занимался тем, что делал бы в моё время дневальный по роте. И по сравнению с муштрой на плацу то, чем занимался он, казалось отдыхом.

— В помощь тебе, — сказал Андрейка, когда Никифор удивлённо уставился на нас обоих. — На плацу сомлел. Спина открылась.

Я ожидал насмешки или хотя бы ироничной улыбки, но Никифор только покивал.

— Давно ли Ерошку Панина так Господь прибрал, — сказал он, перекрестившись. — Тоже прямо на плацу.

— Ерошка хоть старый был, а этот-то молодой, — сказал Косой, не желая возвращаться на плац.

Не удивлён. В такую жару, да в мундире прусского образца, абсолютно не рассчитанном на наш климат, можно легко отбросить копыта. Если сердце слабое, например. Тут, впрочем, как в мире вечной войны — сорок тысяч способов подохнуть, выбирай на любой вкус. Как редкая птица долетит до середины Днепра, так и редкий солдат доживёт до дембеля. А даже если и доживёт, то возвращаться на родину обычно нет никакого смысла. Недаром тех, кто уходил в солдаты, крестьяне провожали, как в последний путь, чуть ли не с соблюдением погребальных обрядов.

— Ну, мне тут тоже помощь не помешает-с, — хитро улыбнулся Никифор.

Косой поплёлся обратно на экзерциции, я прошёл к завалинке, в тенёк, обмахнулся шляпой. Здесь работы тоже хватало.

Суточным нарядом это, впрочем, не считалось. Заступали здесь только в караул, под барабанный бой, как положено, всё остальное организовывалось не так формально. На тумбочке стоять не придётся, а вот наводить порядок — от этого никуда не денешься.

— Так-так-так… — пробормотал Никифор, разглядывая меня с головы до ног. — Посиди пока, а я подумаю, куда же тебя приставить…

— Можно к стеночке приставить, я на неё обопрусь и спать буду, — слабым голосом пошутил я.

Никифор коротко посмеялся, потирая выбритый подбородок.

— Дрова ты колоть не можешь, не то спина совсем лопнет… Воду носить… Эх, знал бы загодя! Я уж и работу-то всю сделать успел, — задумчиво произнёс он. — Кашеварить умеешь? Хотя откуда тебе…

— Умею, — сказал я.

Не шеф-повар со звездой Мишлен, но кое-что могу. Холостяцкая жизнь заставила научиться. Да и бывшая жена готовить ненавидела, так что чаще делал всё сам, когда было время и желание.

— Будем кашеварить, значит, — пожал плечами Никифор. — Кулеш умеешь делать?

— Показывай, сделаю, — сказал я.

— Поня-я-ятно, — протянул он. — Ну, значит, иди лук режь.

Состряпать обед на девять персон — дело не самое простое, но и особых сложностей я не видел, к тому же большую часть работы Никифор делал сам. Я резал лук и потел глазами, мыл посуду и убирал очистки, поддерживал порядок и делал всякую остальную мелочь. Сущее расслабление после шагистики на плацу, пусть даже Никифор время от времени бросал на меня косые взгляды, присматриваясь ко мне, как к новичку.

Когда варево в котле закипело и нам оставалось только ждать, Никифор вновь выудил из кармана игральные кости. Я ожидал, что он снова предложит мне сыграть на интерес, а я снова откажусь, но нет, Никифор, не обращая на меня никакого внимания, принялся перекатывать кубики в руках, аккуратно трогать грани и взвешивать каждый в ладони. Я наблюдал за его действиями с любопытством естествоиспытателя.

Любопытство пересилило.

— Что это ты делаешь? — спросил я.

Никифор усмехнулся и протянул мне один из кубиков.

— Брось, — сказал он.

Я удивился такому приказу, но он меня ни к чему не обязывал, и я бросил кубик на утоптанную до каменной твёрдости землю. Выпала единица.

— А теперь ещё разок, — сказал он.

Я бросил снова. Снова выпала единица.

— Краплёную втюхали, паскудники, — пояснил он. — Сам можешь поглядеть, грань чуть сточена. С шестёркой.

Краплёную кость я вернул ему. Соблазн подтачивал меня изнутри, я чувствовал подступающий азарт, как запойный алкоголик чувствует близость стакана. Пришлось даже потянуться, имитируя зевок, чтобы спину вновь обожгло болью и я отвлёкся на неё.

— Схожу-ка я до ветру, — сказал я, оставляя Никифора наедине с игральными костями.

Я отошёл немного, успокоился, понимая, что рано или поздно сорвусь. Здесь всё было пронизано игрой и ставками, и среди нижних чинов, и среди офицеров и дворян. Даже самым простым способом дать какую-нибудь взятку была игра. Одно дело, когда ты платишь начальнику за внеочередное звание или поощрение, и совсем другое, когда ты просто проигрался ему в карты, а потом так совпало.

И чем больше я об этом думал, тем сильнее был соблазн поддаться искушению. Всего один разок, просто на интерес… Нет-нет-нет. Мне однозначно перестало везти с того момента, как я попал сюда, так что лучше не лезть и не провоцировать судьбу. Да и играют здесь профессиональные каталы, с краплёными костями и картами, так что шанс на победу стремится к нулю.

К костру я вернулся уже полностью умиротворённым. Никифор тем временем усердно натирал одну из костей кусочком валенка, видимо, уравновешивал, стачивая сторону, противоположную от краплёной.

— Василий, не в службу, а в дружбу, — сказал Никифор. — Можешь до первой роты сходить? У меня тут кулеш.

— Могу, наверное, — я едва повёл плечами, обозначая пожатие. — А зачем?

— Да передать, — он протянул мне мешочек, в котором, судя по форме и звуку, перекатывались монеты.

Ещё одна проверка? Скорее всего.

— Кому? Сколько здесь? — спросил я. — Что сказать?

— Да немного тут, два гривенника, надо Алексашке Егорову отдать, рыжий такой, мордатый, ефрейтор, — сказал он. — Скажешь, что от Никифора, и что сегодня игры не будет.

Поручение казалось насквозь мутным, как и сам Никифор, браться за него не хотелось. Но в армии есть такое слово «надо», и я понимал, что если откажу ему сейчас, дальнейшая жизнь в артели для меня будет затруднена. Нет, в ад не превратится, но будет гораздо хуже. Изгоям в коллективе труднее всего.

— А идти-то куда? — спросил я.

— Так вон, мимо амбара, значит-с, у порохового погреба направо свернёшь, там уже их избы начнутся, дежурного спросишь, — показал он в нужном направлении. — Только лучше сейчас иди, сразу. Не то ещё повстречаешь кого не надо.

Быстро идти я всё равно не мог. Мешочек, в отсутствие карманов, сунул за пазуху, поближе к телу, и он там удерживался поясным ремнём, нахлобучил шляпу на голову, привёл форму одежды в порядок, во избежание новой порки. Заковылял тихонько к расположению первой роты.

Троицкий полк, насколько я понял, квартировал сейчас где-то на просторах будущей Псковской области, в одной из деревень, чуть потеснив местных жителей. Поближе к западным рубежам, чтобы выдвинуться к месту боевых действий максимально быстро. Стоял полк давно, ещё с весны, и обустроиться успел неплохо.

Караульный у порохового погреба покосился на меня с удивлением, а я на него — с сочувствием, парень вынужден был стоять на жаре в полном обмундировании и с ружьём на плече.

Избы первой роты стояли как по линейке, возле первой же избы на завалинке сидел молодой солдат и выстругивал ножом новую ложку из деревянной заготовки.

— Эй, земляк! Не подскажешь, где мне Егорова найти? — спросил я.

— Какой я тебе земляк? — возмутился солдат и указал дорогу острием ножа. — Туда иди.

Я побрёл в указанном направлении, выискивая взглядом кого-нибудь рыжего и мордатого. Как всегда, в чужом расположении я ощущал себя несколько неуютно, тем более, явившись без приглашения, но и уходить пока нельзя. Просьба, на самом деле, пустяковая, надо выполнить.

Как назло, ефрейтор Егоров обнаружился за дальней избой. Лежал себе в теньке с травинкой в зубах, прикрыв лицо треуголкой, и мне аж поплохело от подобной наглости.

— Я от Никифора. Из третьей роты, — сказал я.

— Ага, — ответил Егоров.

— Передать попросил, — я выудил мешочек из-за пазухи. — Два гривенника. И играть он сегодня не придёт.

— Да он чё, сволота… — процедил Егоров, поднимаясь на ноги. — Так, а ты кто такой?

— Василий. Гусев. Третья рота, — спокойно ответил я.

— А, поротый… — скривился Егоров. — Ну давай гривенники сюда.

— Погоди. Пересчитаем и записку составим, что я тебе всё передал, — сказал я.

— Борзеешь? Меня все знают, — сказал он.

— Я не знаю, — хмыкнул я в ответ. — Давай не будем друг другу проблемы создавать.

Я держался с ним абсолютно спокойно, нисколько его не боясь. Может, и зря, но я считал, что мне уже нечего бояться. И он это заметил.

— Грамотный? — спросил он.

— Да. Обращайся, если написать чего потребуется, — сказал я.

— Ну давай считать, — хмыкнул он. — Ишь ты, из-за двух гривенников…

Пересчитали всё до последней монетки, я составил акт приёма-передачи в двух экземплярах. Как говорили у нас в конторе, больше бумаги — чище жопа.

Тут, правда, пришлось писать на платочке, подобранным у костра угольком.

— Закорючку поставь. Или крестик, — попросил я.

Ефрейтор поставил, я передал ему деньги.

— Никифору скажи, чтоб завтра явился по-хорошему, понял? — спросил он.

— Понял, — ответил я и заковылял обратно.

Не хотелось становиться участником каких-то тёмных делишек, но я уже, кажется, невольно им стал. В любом полку есть своя теневая сторона, скрытая от постороннего наблюдателя.

Обратно я шёл, погружённый в глубокие раздумья, почти как сомнамбула. И поэтому резкий окрик застал меня врасплох.

— Эй! Солдат! — громко рявкнул кто-то сзади. — Стоять! Кру-угом!

Рефлекс сработал раньше, чем я это осознал. Я остановился и развернулся. Передо мной стоял молодой офицерик с тонкими усиками над верхней губой, багровый от гнева, настолько, словно я только что назвал его усики пропуском в трусики.

— Ко мне! Бегом! Ма-арш! — приказал он, но на последней команде его голос, который он старательно пытался сделать грубее, чем есть, подпустил петуха.

Ненавижу бегать. Я готов пройти десятки километров без единого привала, поднимать тяжести или крутить педали, но бег всегда оставался моей слабой стороной, даже на короткие дистанции. А уж бегать по приказу какого-то сопляка… Всё моё нутро горело от обиды и недовольства.

Он, впрочем, стоял слишком близко, чтобы бежать к нему, так что я сделал три строевых шага и приложил руку к шляпе.

— Почему не поприветствовал офицера как положено, солдат⁈ — рыкнул он, бешено выпучивая глаза.

Вот оно, моё везение. Вернее, его отсутствие.