Заживала спина долго, но всё-таки она зажила. А вот самолюбие кровоточило, не переставая.

Почти неделю я провёл, лёжа на животе, и поднимаясь только лишь для того, чтобы сходить до ветру. Затем понемногу стал включаться в жизнь.

Вся наша артель жила в одной избе, девять человек вместе со мной и Иванычем. Раньше я вообще не вникал в жизнь артели, пусть даже ел с ними из одного котла, а вот теперь всё переменилось. Хочешь не хочешь, а придётся с ними сосуществовать и взаимодействовать. И пусть первое впечатление я произвёл не самое лучшее, всё поправимо.

К ужину я вышел из избы, медленно, по стеночке. Спина ещё болела, и я даже рубахи надеть не мог, но лучше не затягивать с налаживанием отношений. Как только я восстановлюсь, начнётся беспрерывный круговорот муштры, и мне просто станет не до того.

Артель как раз расположилась на ужин вокруг костра. Оглушительно стрекотали кузнечики, дневная жара сменилась прохладой. Солнце понемногу садилось.

— Вы гляньте, какой гусь выпорхнул, — ухмыльнулся один из сослуживцев, Сенька, молодой румяный парень. — Медленно и величаво, аки не гусь, а лебедь белая!

Трое парней засмеялись, остальные молча продолжили ужинать. Иваныча не было, он умчался по каким-то капральским делам.

— Посмотрел бы я на тебя, Сенька, как бы ты выпорхнул, — проворчал Григорий, мрачный мужик с ледяным взглядом и мозолистыми руками.

— А я на шпицрутены не напрашивался, — парировал Сенька. — И не собираюсь.

— Не зарекался бы ты, — сказал Андрейка Косой, на мгновение отрываясь от гречневой каши. Прозвище своё он заслужил не на пустом месте, левый глаз у него сильно косил в сторону.

Я не знал, с какой стороны подступиться к костру, но мою заминку восприняли по-своему.

— Ты садись, Гусев, чего стоять-то, — сказал Кирилл, ещё один новобранец, паренёк с большими телячьими глазами, пододвигаясь чуть в сторону.

— А он небось брезгует, — проворчал Никифор, взъерошенный юркий мужичок.

— Не из брезгливых, — ответил я, осторожно усаживаясь между Кириллом и Трифоном, большим и добродушным парнем, способным завязать подкову в узелок.

Спину немедленно прострелило болью, но я лишь едва поморщился. В глазах Андрейки и Григория читалось молчаливое одобрение, у Сеньки с Никифором блестели смешливые искорки. Кирилл искренне мне сочувствовал, Трифону было абсолютно плевать. Последний из артели, маленький Егорка, новобранец, пришедший со мной в одной партии рекрутов, меня почему-то боялся, не смея даже заговорить в моём присутствии.

Я выскреб из котла немного гречневой каши, начал медленно есть. Люди в артели подобрались самых разных возрастов, но происхождение почти у всех было крестьянское. Один только Кирилл был, кажется, из мещан, да по Григорию чувствовалось, что пахать ему не приходилось, а вот все остальные были от сохи. Даже в моём времени культурная пропасть между мной и каким-нибудь деревенским лоботрясом могла быть огромной. Здесь она становилась почти неодолимой. Я перебирал в мыслях темы, на которые мог бы поговорить, нащупать точки соприкосновения с ними, желательно, со всеми разом, и не находил ни одной.

Выручил меня Кирилл.

— Слушай, Гусев… А больно было? — спросил он.

— Нет, щекотно, — машинально огрызнулся я, но быстро спохватился. — Больно, конечно. На одной злости только и дошёл. На Рамзая смотрел и шёл.

— Майор у нас, конечно, тот ещё мерзавец, — вздохнул Никифор. — Ему только повод дай…

— Да он и без повода может, — вставил Григорий.

На какое-то время все принялись перемывать кости премьер-майору Рамзаю. Старших по званию тут не было, все были на равных, так что спокойно делились историями и сплетнями про нашего командира батальона.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хочу поделиться с ними историей про нашего зампотеха, который бил своего канцеляра шнуром от принтера и заставлял отжиматься за каждую ошибку в документе. У меня таких историй набрался бы целый вагон, но их нельзя ни рассказать, ни даже адаптировать под текущие реалии. Для всех здесь я — такой же новобранец, зелёный рекрут.

— Вы уж, братцы, простите меня, если что не так, — сказал я. — Я ведь, пожалуй, как в другой мир попал.

Ни слова неправды.

— Да что уж там, мы с пониманием, — махнул рукой Сенька.

— Все поначалу смурные ходят, — пожал плечами Григорий. — Вон, Трифон только сразу освоился, и то без подзатыльников не обошлось.

— А я чё? — пробасил Трифон.

— Барчуку-то, наверное, вообще тяжко, — сказал Сенька. — Это ж получается, полжизни сперва приёмы-этикеты, а потом раз! И в армию шагом марш, равняйсь, смирно!

— Да не барчук я, — вздохнул я.

Не поверили, видно было по глазам.

— Ну, незаконорожденный, какая разница? — сказал Сенька. — Ты руки-то свои видел? Тяжелее пера небось и не поднимал ничего. Грамотный, опять же.

На недостаток физической подготовки я не жаловался, да и по габаритам был, наверное, в первой тройке после Трифона и Григория, но Сенька, похоже, имел в виду вовсе не физическую силу. Я посмотрел на свои ладони.

— Руки как руки, — пробормотал я.

— Спина заживёт твоя, на кулачках побьёмся. Интересно, — произнёс Григорий.

— Да ну тебя, Гусев, — фыркнул Сенька. — Не хочешь, не признавайся. Всё равно не скроешь ведь. Из другого ты теста, Василий, не знаю, как тебя по батюшке.

— Да отцепись ты от него, Сенька, — сказал Никифор. — Человек пришёл, повинился, а ты опять ему бередишь. Я вот тоже думал, помру в этой армии. Орут все, по голове бьют, слова незнакомые сплошь. А потом ничего, освоился. Жить можно.

Мне вдруг подумалось, что несмотря на разделяющие нас двести пятьдесят лет и огромную культурную пропасть, мои сослуживцы, в общем-то, неплохие люди. И их тоже можно понять. Я вспомнил, как после прибытия в полк они подходили знакомиться, пытались найти ко мне подход и так, и этак. Но я настолько был погружён в себя и собственные страдания, что все попытки наладить контакт проигнорировал и оборвал. И очень зря.

— Вы это… Если кому помощь нужна с грамотой, обращайтесь, — сказал я. — Письмо там написать, или прошение составить. Чем смогу, помогу.

— Добре… — крякнул Григорий. — А то в нашем капральстве только Прошка Семёнов грамоту знает, за каждую бумажку деньгу норовит содрать, паскуда…

Может, и мне стоило брать за это деньги. Должен же мне, наконец, пригодиться диплом о высшем образовании.

— Вам за так помогу, — сказал я. — А если кто чужой, то за деньгу. Только я расценок не знаю, что почём.

— Ну вот ты сам сказал, что за деньгу, за полкопейки, значит. Прошка полторы копейки берёт, — подал голос Андрейка Косой.

— Годится. Вы и в роте скажите насчёт меня, что помочь готов. Полкопейки мне за работу, полкопейки тому, кто желающего приведёт, — сказал я.

Демпинговать, пожалуй, не совсем честно и правильно, но и Прошка, видимо, долго пользовался своим монопольным преимуществом. Ничего, потерпит.

Никифор аж в ладоши хлопнул.

— Я тебе хоть сейчас приведу, — потирая руки, сказал он.

Я рассмеялся.

— Дай ты мне хоть кашу доесть. Да и какой из меня сейчас писарь, я руками-то едва шевелю, — сказал я.

— И то верно… — сказал он. — Ну, как готов будешь, дай знать.

Я кивнул. Карьера писаря, тем более, ротного писаря, меня ничуть не прельщала. Это только на первый взгляд кажется отличной возможностью ничего не делать. Сидеть в тёплом кабинете, пока все остальные чеканят шаг на плацу или воюют с одуванчиками с помощью штыковой лопаты. Есть и обратная сторона медали. Нашего писаря в роте звали Енотом. Исключительно потому, что под глазами у него от жесточайшего недосыпа постоянно красовались синяки.

Так что грамотность свою можно использовать только для временного и нерегулярного заработка. Жалование у солдата мизерное, и без дополнительных источников дохода тут не протянуть. А если учесть, что из солдатского жалования ещё и вычитается стоимость амуниции и мундира, то протянуть на него можно только ноги.

— Ты, кстати, играешь? — спросил вдруг меня Никифор, ловким движением извлекая откуда-то игральные кости. — Видел я, как ты на меня вечерами смотрел. Ждал всё, подойдёшь или нет.

Я поморщился и сглотнул, в горле тотчас же пересохло. Соблазн… Большой соблазн, которому не хотелось поддаваться, но который казался таким незначительным и пустяковым.

— Ты не тушуйся, знаю я, что ты гол, как сокол, — добавил Никифор. — На интерес сыграли бы, а?

— Н-нет, откажусь, пожалуй, — выдавил я.

Знал бы он, сколько я в своё время спустил на ставки… Бывали и крупные выигрыши, и страшные проигрыши, но в конце концов я дал слово, что больше к азартным играм не притронусь, и пока слово удавалось держать. Вышел в ноль, Господь уберёг, но нервов мне это стоило целую кучу.

— Ну и зря, — подкидывая кости в руке, сказал Никифор. — Хочешь в полку вес иметь — надо в кости, значит-с, ловко играть.

— Это точно, — сказал Сенька. — А средь офицеров больше карты в ходу. Вот было дело, поручик Ефимов наш, сел с гвардейцами в карты играть. Когда полковую казну вёз.

Артель расхохоталась, представляя, что сталось с полковой казной.

— А если кто не игрок? — осторожно спросил я.

— Тогда какой с него прок? — усмехнулся Никифор, и все снова рассмеялись.

— Таким с продвижением сложнее, — пояснил Кирилл. — Оно ведь как сказывают… Одна игра с полковником может больше дать, чем год безупречной службы.

— Да, да, точно, — закивали все.

Немного посидели, вспоминая истории про игру, и мне тоже нашлось бы, что рассказать, но я держал язык за зубами. Вряд ли они бы поняли мой рассказ про винстрик в тринадцать сыгравших ставок.

— Егорка! Ты, может, сыграть желаешь? — осклабился Никифор.

— Ему папенька не велел, — ухмыльнулся Сенька.

— Не буду. Отец не велел, — насупился Егорка.

— Так тебе теперь Иваныч вместо отца родного! — воскликнул Никифор. — А он сам… Тот ещё жук, я тебе скажу!

— А ну-ка, скажи, — послышался из темноты голос Иваныча. — Да погромчей, туговат я на ухо стал.

Никифор едва заметным движением убрал кости в карман.

— Я говорю, Тимофей Иваныч нам всем заместо отца родного, — паскудно улыбнулся Никифор.

— Ну-ну… — хмыкнул капрал, усаживаясь к костру.

Пришлось ещё немного подвинуться, и в этот раз потеснились все, а не только Кирилл. Капрала артель уважала, это было заметно. Кто-то даже побаивался, и это тоже было видно.

— Ну, какие новости, Иваныч? — спросил Григорий.

— Да какие новости, по-старому всё, — отмахнулся Иваныч, извлекая из-за голенища деревянную ложку. — Ждём, когда полкан вернётся. Там видно будет. Авось и обойдётся в этом году.

— Что обойдётся? — не утерпел я.

Иваныч скользнул по мне цепким взглядом, едва заметно кивнул собственным мыслям, словно одобряя моё появление у костра, вернулся к котелку с кашей, игнорируя вопрос.

— Знамо что, война, конечно! — вместо него ответил Сенька.

— Не обойдётся, — мрачно заметил Григорий. — Мне одна баба сказала…

— Больше баб слушай… — насмешливо фыркнул Сенька.

Иваныч резко стукнул балагура ложкой по лбу, да так, что тот ойкнул и схватился за голову.

— Ты говори, Гриша, говори, — сказал капрал.

Григорий кинул на того благодарный взгляд и продолжил.

— Маркитантка… Настасья которая, — сказал он.

— Стерва, — буркнул Косой.

— Она, дескать, у купцов слыхала, что пруссаки к войне готовятся, — невозмутимо продолжил Григорий. — Скупают, мол, и порох, и дёготь, и сукно на мундиры, и всё подряд, да так, будто в последний раз.

— Зато мы, млять, без порток сидим, — вдруг пробасил Трифон. — Ни зелья порохового, ни башмаков добрых.

Все покосились на него так, словно эти слова изрёк пылающий куст. А я молча думал, что маркитантка права, и война скоро прогремит по всей Европе. Да что там Европе, по всему миру, потому что боевые действия будут идти не только на этом континенте.

Что у нас там… Июль, август… В этом году Пруссия и нападёт. Не на Россию, конечно, и не ровно в четыре часа. Нападёт на кого-то из союзников России, и Россия вынуждена будет вмешаться, отправить войска.

Главное, что я помнил об этой войне, так это то, что закончится она совершенно идиотским образом. Россия возьмёт Берлин, разгромит Фридриха Великого, считавшегося непобедимым. А потом императрица Елизавета скончается, и её наследник, Пётр под номером три, по доброте душевной вернёт все русские завоевания Фридриху. Лично бы помог затянуть на его шее гвардейский шарфик, да потуже.

От осознания этого факта становилось ещё тоскливее. Ладно, риск погибнуть на войне, хрен с ним, раз уж я сюда попал, в это время и в этот полк, нечего слёзы лить. Но до чего же, сука, обидно понимать, что даже если я погибну, это будет абсолютно зря, потому что какой-то дебиловатый фанат прусских солдатиков из личной симпатии сольёт все достижения русского оружия. Кажется, это он говорил, что лучше быть прусским полковником, чем русским императором.

— Ну, братцы, будет или не будет война, пущай без нас решают, — сказал Иваныч. — Наше дело маленькое. Шагать да копать.

— А стрелять? — не удержался от вопроса Егорка.

Бывалые солдаты рассмеялись, новобранцы причины смеха не поняли.

— А это если до стрельбы дойдёт, — на полном серьёзе сказал капрал. — И ты если дойдёшь. Вот у вас из рекрутской команды в полк все дошли?

— Н-нет… — растерялся Егорка. — Один сбежал по дороге, другой помер с чего-то…

— Вот и на войну так же, — сказал Иваныч. — Почти.

Что я знал точно про войны этой эпохи, так это то, что боевой понос, сиречь, дизентерия с холерой, убили больше людей, чем самые кровопролитные сражения. Ну и прочие «болезни грязных рук». Я-то за своей гигиеной следил, даже в самые мрачные моменты, и это, кстати, было ещё одним доказательством артельной версии моего происхождения. У местных-то в порядке вещей было вытереть ложку краем исподней рубахи или устроить отхожее место поблизости от источника воды, не говоря уже о каких-то мелочах. Вот меня и посчитали брезгливым барчуком, хотя я всего лишь соблюдал элементарные правила гигиены. Которые даже не всякий офицер соблюдал.

— Значит так… Котёл — надраить. В порядок себя привести. Трифон, ты в караул завтра, помнишь? Никифор, до отбоя сходи в первую роту, тебя там ждут сегодня, ты знаешь зачем, — начал отрывисто раздавать указания Иваныч. — Гусев…

— Я, — машинально откликнулся я, понемногу вспоминая армию и вбитые на подкорку рефлексы.

— С завтрашнего дня — в строю, — распорядился капрал. — Хватит тебе отдыха.

— Так я даже рубаху надеть не могу! — воскликнул я.

— Смоги, к костру же смог выйти, — фыркнул Иваныч. — И всё остальное смоги, завтра чтобы был одет по форме, как все. Штиблеты начистить, перевязь отбелить, пряжки чтоб сверкали, понял?

— Так точно, понял, — сказал я.

Настроение снова опустилось ниже плинтуса, неделя безделья хоть и успела мне порядком надоесть, возвращение к муштре и унтерским придиркам точно было не лучше.

— Не вешать нос! — рыкнул Иваныч. — Вон, Егорка тебе поможет.

— Егорке бы кто помог, — усмехнулся Сенька.

— А ты, значит, Егорке поможешь, — осадил его капрал.

Солдатская взаимовыручка, значит. Помню, как мы до трёх часов ночи стояли вдоль взлётки в казарме накануне смотра, и ждали, пока один из наших сослуживцев сумеет наконец пришить бирку на фляжку двумя ровными стежками. Он так и не сумел. Пришлось его выручать, показать, как надо.

Теперь, похоже, я буду в роли неумехи. Впрочем, это не самая большая из моих проблем, обучаюсь я быстро, и полночи без сна мне никак не повредят, я отоспался за время лечения. Самой большой проблемой будет солдатский ранец. Только бы не пришлось носить чёртов ранец.