Бом. Бом. Бом-бом-бом.

Снова бил барабан, мы шагали ровной линией, точно на параде, со штыками наперевес, держа строй. Четыре полка ударили в штыки, аккурат после слитного залпа. Нет необходимости бежать из-за дымовой завесы как попало, это не драка район на район, это сражение двух армий, и здесь решает выучка и стойкость. Поэтому мы шагали под барабан, чтобы ускориться только в самый последний момент.

Пруссаки перед нами суматошно перестраивались в какое-то подобие строя, кто-то, наплевав на всё, стрелял по нашим шеренгам, стоя вне колонны, кто-то даже бросился наутёк, понимая, что ловить тут нечего. Мы подошли как раз вовремя, когда вторая дивизия уже почти дрогнула, генерал-майор Румянцев бросил в бой свежие силы, тогда как пруссаки бились здесь уже часов пять, не меньше.

Даже если бы пруссаки встретили нас фронтом, никаких шансов у них всё равно не было. Злость вела нас вперёд, злость, копившаяся всё утро, теперь выплёскивалась наружу, переполнив нас до краёв.

Я шагал с фузеёй наперевес, лёгкой, как пушинка, длинный острый штык покачивался впереди, словно выискивая цель. Слева шагал Трифон, справа шагал Григорий. Трифон мрачно улыбался, Григорий хищно скалился, и я понял, что тоже улыбаюсь в предвкушении кровопролития. Будто с меня слетел наконец тонкий налёт цивилизации, а осталось только первобытное ясное понимание, или мы, или они. Других вариантов не будет, компромиссы уже невозможны.

Даже и не подозревал, что такое возможно, что я, человек из двадцать первого века, который не то, что убивать, даже и драться-то не любил, буду испытывать эйфорию от того, что шагаю плечом к плечу с боевыми товарищами. Со своими побратимами, любой из которых шагнул бы за мной и в огонь, и в воду, и я для них сделал бы то же самое.

Вокруг густой пеленой висел удушливый дым, кто-то позади даже начал кашлять с непривычки. По нам стреляли, боковым зрением я замечал порой, как падают люди, а на их место встают новые, просто перешагивая убитых и раненых. Иваныч носился рядом, гневными окриками заставляя нас держать строй, и я никогда не видел его таким разъярённым.

Полковые и ротные знамёна полоскали на ветру, единственное, что можно было хорошо различить в дыму. Взгляд выхватывал перекошенные лица пруссаков, синие пятна мундиров с белыми перевязями, чёрных орлов на знамёнах. Когда мы подобрались достаточно близко, сзади прозвучала новая команда.

— На штыки! — прозвучал зычный голос ненавистного мне премьер-майора Рамзая.

Мы не побежали, лишь немного ускорились. Но и этого было достаточно, строй пруссаков дрогнул. Не весь, храбрецов тоже хватало, но они ничего не могли нам противопоставить.

Я сделал длинный выпад штыком, вся первая шеренга сделала то же самое, вторая колола сверху, из-за наших плеч. Точно безжалостная машина, рота колола штыками, не разбирая, кто стоит у неё на пути.

Мой штык вонзился в живот длинноусому худому пруссаку, по синему мундиру начала расползаться тёмная кровь. Канонада боя сменилась истошными криками и воплями, лязгом железа и оглушительным стуком моего собственного сердца.

А затем бой превратился в стремительную рукопашную свалку.

В кино рукопашную схватку показывают совсем иначе, совсем не так, как в жизни. Там нужно, чтобы главный герой красиво порхал от одного противника к другому, эффектно изничтожая недругов. В жизни это больше похоже на давку в утреннем автобусе. Только с оружием в руках. Плотная, потная, хрипящая давка, где нет места красивым выпадам и широким замахам, где всё решают полшага и доля секунды, а мир сжимается до крохотного пятачка.

Всё, чему я научился у Климова, теперь использовалось в бою. Отбив, укол, провернуть, выдернуть. То, чему учил Григорий, тоже, не стоять на месте, бить подло, грязно, не смотреть в одну точку, смотреть целиком. Звук в этой давке был особый, свой собственный, частый глухой стук вперемешку с хэканьем и матом на двух языках. И отдельно — тонкий, звенящий визг, такой, что я даже не сразу понял, что это кричат раненые.

Длинноусого я перешагнул, следующий ткнул меня штыком из-за спины товарища, и я отвёл удар своей фузеёй, а Трифон сбил неприятеля прикладом, как кеглю. Третий замахнулся, но сделать ничего не успел, Григорий выпустил ему кишки ударом снизу.

Чуть левее в пороховом дыму мелькал Климов, фельдфебель работал унтерской алебардой, точно дровосек в лесу, размеренно и страшно, и вокруг него само собой держалось пустое место. В другой стороне я слышал разъярённые матерки Иваныча, капрал пытался собрать наших в кучу, и по этому рыку я держал собственное направление.

Держался строй недолго. После короткой сшибки он распался на десятки маленьких схваток, на кучки, на пары, точно как в драке район на район. В дыму мелькали и свои, и чужие, крики смешались в сплошной шум, и понять, где чья линия, стало решительно невозможно.

И тогда я сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации.

— Троицкие! — заорал я так, что сам чуть не оглох. — Троицкие, все ко мне! В кучу, спиной к спине!

Голос у меня был поставлен ещё на срочке. Из дыма начали выныривать наши, один за другим. Сенька с рассечённой скулой, Егорка, бледный как полотно, но крепко сжимающий фузею, двое из подобранных нарвских, эти держались меня от самой опушки. Кирилл, Андрейка, Никифор. Мы сбились в кучу, ощетинились штыками во все стороны, и куча эта была крепче любого строя, ни с одной стороны не подобраться.

— Молодцом! — проорал Климов, размахивая алебардой. — Так и стойте!

И мы стояли.

Пруссаки накатывали и откатывались обратно, точно морской прибой. Мы кололи из-за плеч друг друга, второй ряд из-за первого, наискосок, чтобы враг не успел заметить и среагировать. Я орал приказы, не переставая, не потому, что вдруг почувствовал власть, а потому что единственный сохранял хладнокровие в горячке боя. Орал каждому персонально, по имени, потому что имена работали лучше команд.

А потом сквозь общий шум прорезался новый звук, знакомый звук, от которого у меня волосы встали дыбом — дробный топот сотен копыт.

— Конница! — крикнул я раньше, чем первые всадники показались из дыма. — Стоим, держим строй! Штыки веером, стоим!

Из белой завесы вылетели прусские драгуны, с занесёнными для удара палашами, в синих мундирах. Они шли россыпью, как и все на этом поле, но пехотинцу-одиночке хватит и одного всадника, против конницы может держаться только плотный строй. Кто-то из соседнего взвода не выдержал, побежал, и таких рубили на бегу, а мы стояли плотной кучей и всадники огибали нас по широкой дуге.

— Товьсь! По коням, пали! — проорал я.

Ударили вразнобой, почти в упор. Передний конь взвился на дыбы, сбрасывая седока, другой кувырнулся через голову, остальные ринулись в стороны, понимая, что здесь им ловить нечего. Егорка сунулся было добить вылетевшего из седла кавалериста, но Трифон сгрёб его за шиворот могучей лапищей и поставил обратно в строй.

— Стоять велено, — рыкнул он.

— Заряжай! Кто пуст, заряжай скорей, они вернутся! — хрипел я.

Жутко хотелось пить, дым сушил и драл горло, во рту открылся филиал пустыни Гоби. Два глотка воды в моей фляжке давно уже выпиты, она болтается пустая.

Драгуны не вернулись. Отлетели в дым, потеряв нескольких человек, и больше конница вблизи не показывалась. Раненый конь бился рядом, страшно, жалобно крича, и Григорий, на миг покинув строй, прикончил его ножом. Единственный акт милосердия, который я от него увидел за всё время, и тот достался коню.

Дым разлетелся рваными клочьями, и я увидел, как у ротного знамени оседает на землю капитан Далевский.

Он не падал, он цеплялся за древко, за знаменосца, медленно опускаясь всё ниже и ниже вместе со знаменем, по белому чулку от бедра вниз расползалась тёмная кровь. Знаменосец пытался его удержать, и его, и знамя, но вокруг кипело сражение, и это давалось ему непросто. Поручика Ефимова нигде не было видно ещё с самого леса, из офицеров при роте остался только Клеркер, он дрался у знамени, не слишком умело тыкая в неприятеля шпагой.

— Трифон, за мной! — рыкнул я.

До знамени добрались за считанные мгновения. Далевский был в сознании, белый как полотно, и при моём виде его брови сурово сдвинулись.

— Строй! Строй держите, канальи! — гневно прорычал он.

— Держим, вашбродь… Трифон, взяли!

Трифон взял капитана под мышки, я подхватил за ноги, и мы вдвоём оттащили его за нашу кучу, за спины. Рана на вид была плохая, но только на вид, пуля прошила мякоть бедра, кость не задета, я понял это по тому, как капитан опирался на раненую ногу, пока мы его тащили.

Выше бедра я затянул жгут из капитанского же ремня, закрутил обломком шомпола, туго, но не слишком. Руки мои, хоть и были по локоть в крови, не тряслись нисколько, хоть часы разбирай.

— Жить будете, вашбродь, через мясо прошла… — сказал я. — Кость цела, кровь остановим… Через полчаса жгут ослабить, ясно? Полчаса!

Далевский хмуро смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде перемешивались благодарность, удивление и неверие.

— Гусев, ты откуда это всё…

— Потом, вашбродь! — перебил я старшего по званию.

Капитан попытался встать, и я, нарушая всякую субординацию, надавил ему на плечо, укладывая обратно на землю.

— Лежать, ваше благородие, не вставать, если не хотите, чтобы дохтур вам ногу по самую задницу отпилил, — строго сказал я. — Клеркер у знамени, Климов роту держит, а вам лежать надо.

— По самую задницу, значит… — сквозь зубы процедил ротный, а потом приподнялся на локте из последних сил. — Климов! Гаврила! Принимай роту! Гусев, живо к нему. Строй держите, сукины дети!

И мы держали. Я орал за двоих, вместе с фельдфебелем, сколачивая из разрозненных бойцов единое подразделение, равнение по знамени, в одну линию становись. Сержант Белов подгонял нерасторопных солдат тяжёлой рукой, двое нестроевых уволокли Далевского к опушке леса, и капитан долго ещё вытягивал шею, разглядывая свою роту в дыму сражения.

Мимо пронёсся премьер-майор Рамзай, с обнажённой шпагой в руке, с завитыми буклями, торчащими из-под шляпы, весёлый и злой, словно творящееся вокруг кровопролитие бодрило его лучше любого снадобья. Он окинул нас внимательным взглядом, подмечая всё разом, и меня, и роту, и Климова, и знамя. Ничего не сказал, но я видел — он запомнил происходящее, всё подметил.

А потом слева, из плотного дыма, выдвинулась свежая прусская колонна.

Левальд направил в бой собственные резервы, прусский барабан бил наступление, и солдаты шли, как на смотре в Потсдаме, с примкнутыми штыками, ровными шеренгами. Второй эшелон, против нашего резерва, и в дыму их колонна казалась бесконечной, а наши ряды — жалкими и крохотными.

— Слева! — заорал я, что есть мочи, срывая голос. — Колонна слева!

Наша рота начала заворачивать фланг, торопливо, точно как пруссаки заворачивали перед нашей штыковой, вразнобой, не успевая. Я уже прикидывал, сколько мы продержимся против свежего батальона и сколько наших поляжет, как вдруг случилось то, чего не смог бы придумать ни один фантазёр.

Колонна дала залп, но не по нам. Слитно, ровно, в упор. Но не по нам.

К ней навстречу из того же дыма бежала её собственная первая линия, дрогнувшая, откатывающаяся назад, те, кого мы смяли и деморализовали. Синие бежали на синих, и свежий батальон, не признав в дыму, кто бежит на них, ударил по ним. Их можно было понять, когда из дыма на тебя валит толпа, никто не станет разбирать цвет мундира.

Я видел это с пугающей ясностью, дым словно специально рассеялся перед нами. Целый ряд бегущих пруссаков скосило, как серпом, уцелевшие останавливались, махали руками, разбегались в стороны, что-то кричали, но без толку, вторая шеренга дала ещё один залп туда же.

— Не стрелять! — крикнул я, хватаясь за ствол чужой фузеи, которую кто-то уже успел вскинуть. — Стой! Пусть сами!

По нашей линии прокатился короткий злой смешок, и мы смотрели, как хвалёный прусский орднунг заставляет пруссаков лупить друг дружку в дыму.

Этого их первая линия уже не выдержала. Одно дело — стоять против вражеских штыков, и совсем другое — когда по тебе стреляют свои же. Уцелевшие побежали кто куда, бросая ружья, и паника, как лесной пожар, начала распространяться по другим батальонам. Колонна второго эшелона запнулась, попятилась, смешалась, в неё начали вливаться бегущие, строй начал ломаться.

И тут сзади, из дыма, прозвучал громовой голос генерала-майора Румянцева.

— Вперё-ё-ёд! Не давай опомниться! Дожимай их, вперёд!

И мы пошли. Медленно, экономя дыхание и силы, но неотвратимо, как сама смерть. С каждым нашим шагом паника впереди нарастала.

По всему полю, справа и слева, со всех сторон, грянуло «ур-ра», и я орал вместе со всеми, окончательно срывая голос.

Из дыма справа поднималась в полный рост и шла вперёд вторая дивизия, вернее, то, что от неё осталось. Чёрные от пороха, оборванные, страшные. Они шли, пошатываясь, со штыками наперевес, и орали так, как орут люди, уже распрощавшиеся с жизнью. Мы сами едва не сцепились с ними в дыму, в суматохе, но сумели разойтись, окликнув друг друга, а потом наши линии слились в одну, и какой-то закопчённый солдат Киевского полка хрипел тихонько, обняв меня за шею.

— Пришли, родненькие, пришли, братцы, а мы-то уж…

Седой офицер второй дивизии, с рукой на перевязи, поймал за плечо нашего фельдфебеля.

— Чьи вы, братцы? Откуда?

— Резерв, генерала-майора Румянцева! — отвечал Климов.

Офицер просиял, отпустил его, заулыбался сам себе.

Пруссаки откатывались назад, сначала пятились, огрызались залпами, потом побежали, потом начали драпать. По-настоящему, бросая оружие, обозы, пушки, раненых. У ручья, накренившись, застряли брошенные прусские орудия, прислуга обрезала постромки и умчалась верхом на упряжных лошадях. Первые пленные задирали руки в гору, кричали что-то на немецком, и их просто отводили в тыл, как скотину с ярмарки, устало и деловито.

Вдогонку убегающим прошла казачья лава, с гиканьем и свистом, и мне почудился среди этого шума знакомый голос, но казаки умчались стремительно, развлекаясь и показывая свою удаль друг дружке на отстающих пруссаках. Упражнялись с саблями, можно сказать.

Преследовать нас никто не повёл. Люди просто останавливались, не обнаружив противника перед собой, стояли, качаясь, и глядели вслед бегущим. Сил не осталось ни у кого, кто-то опирался на фузею, кто-то садился на землю, кто-то блевал. Кто-то истерически смеялся, какой-то старый гренадёр просто лежал на траве и глядел в небо, целый и невредимый.

Бой покатился дальше, уже не бой, а просто избиение бегущих, и после него осталась тишина. В ушах звенело, вдалеке ещё постреливали, но после того, что было, это можно было назвать тишиной.

Я стоял, опираясь на фузею, и глубоко дышал, не веря, что всё кончилось. Руки тряслись, теперь тряслись, колени превратились в кисель, меня мутило. Штык мой был бурым от крови по самую мушку, шляпу я где-то потерял, сам не знаю, где именно. Во рту стоял неприятный привкус крови и пороха.

Победа. Виктория. Всё, как по учебнику.

Только в учебниках не пишут, какой ценой она даётся, не для империи, а для тех, кто видел эту победу изнутри.

Дым рассеивался клочьями, я осмотрелся вокруг, отыскивая взглядом своих. Своё капральство, свою артель.

— Троицкий полк, третья рота! Отзовись! — крикнул я и пошёл через поле, переступая через мёртвые тела.

— Тут! — первым подошёл Трифон, и от его присутствия сразу стало в разы спокойнее, хотя его вида испугались бы и черти в аду.

Сенька сидел на земле, прижимая к скуле грязную тряпицу, и даже сейчас ухмыльнулся, поймав мой взгляд. Андрейка Косой молча смотрел куда-то в сторону убегающих пруссаков, Егорка мелко и часто дышал, придерживая Кирилла за плечо, который шумно блевал, стоя на коленях. Никифор торопливо обшаривал карманы какого-то прусского офицера. Григорий молча вышел из дыма, вытирая нож подолом рубахи.

— Иваныч! — позвал я.

Стонали раненые, где-то дальше, у ручья, продолжали хлопать одиночные выстрелы.

— Господин капрал! — чуть громче крикнул я.

Я схватил за рукав пробегающего мимо солдата из второй роты.

— Капрала нашего не видел? Старый, седой, Тимофей Иваныч! — торопливо спросил я.

— Тама где-то… Вроде… — махнул рукой солдат, и я разжал хватку.

Махнул он туда, где по нам прокатилась конница.

Я пошёл дальше через поле, переступая через своих и чужих мертвецов, и звал, окончательно срывая голос.

— Иваныч!!!

Поле под Гросс-Егерсдорфом отзывалось тысячей разных голосов, стонами раненых и хрипами умирающих. Но ни один из этих голосов не принадлежал старому капралу, выходившему меня после порки.