Тёмные кроны шелестели наверху, скрадывая все звуки, строй распался сразу же, как только мы шагнули внутрь леса, как поток воды распадается на мелкие ручейки, чтобы потом вновь соединиться.

Шли быстро, на выручку погибающей дивизии, и унтерам даже не приходилось никого подгонять, хотя двигаться в лесу умели не все. Нас подгоняла злость, накопленная за то время, пока мы стояли и слушали, как будто кто-то всё утро взводил пружину и теперь пришло время нажать на спуск.

Густая чащоба заставляла петлять по ней, точно как тот заяц, перешагивать через вывороченные корни и пригибаться от низких ветвей. То и дело на пути попадались мертвецы и истекающие кровью раненые, у которых силы кончились раньше, чем они дошли до наших позиций. Раненые слабым голосом просили воды, кто-то звал маму, кто-то просто стонал, и от этих стонов кровь застывала в жилах. Мы не останавливались. Ранеными займутся нестроевые и фельдшеры, а нам нельзя терять время. Мы спасём гораздо больше, если подоспеем на помощь Лопухину, а то, что кто-то из этих бедолаг истечёт кровью, пока ждёт фельдшера… Ну, это суровая математика войны.

Полк разбредался по лесу всё сильнее, связь, с которой в этом времени и так были проблемы, терялась, роты разбивались на взводы, взводы — на капральства, капральства — на артели. В такой чаще попросту невозможно было держаться всем вместе. Где-то позади, за нашими спинами, всё ещё бил барабан, но шагать в ногу под его ритм оказалось невозможно, слишком уж сложная местность, и потому шли, как придётся.

Пахло прелой листвой и жжёным порохом, и с каждым шагом пороховая вонь становилась всё сильнее. Где-то впереди стреляли ружья, но звук гулял между деревьями, и понять направление и расстояние не получалось даже у меня, несмотря на весь мой походный и охотничий опыт. Я мог только видеть мелькание красных камзолов впереди и держать половину нашего капральства вместе.

— Не разбредаемся, братцы, — вполголоса напоминал я. — Поодиночке если на пруссаков выйдем, то все поляжем, не разбредаемся…

По-хорошему, напоминать об этом должен был Иваныч, но старый капрал плёлся где-то в хвосте, то ли подгоняя отстающих, то ли не справляясь со взятым темпом. Годы всё-таки брали своё.

А разбредаться приходилось, всё-таки шли мы не след в след, так что мы вынуждены были огибать заросли, овраги, болотистые низины, кустарники. Не тропические джунгли, конечно, но и не прогулка по парку. В конце концов даже офицеры махнули рукой, сказав только не расходиться далеко, чтобы построиться на опушке.

Я же шагал, думал о егерях и их полном отсутствии в нашей армии. Вот тут бы егеря как раз пригодились, со своими штуцерами и опытом действий в рассыпном строю.

По звуку ориентироваться было нельзя, так что я стал ориентироваться по всему остальному. Солнце светило слева и спереди, изредка проникая лучами сквозь густые кроны, и я держался по нему, как по маяку, дым тянуло к нам навстречу, всё гуще и гуще, и дым тоже был компасом. Впрочем, вернее всего указывали дорогу раненые, которые текли нам навстречу редким потоком, и нам приходилось идти против течения, туда, где их всех и ранило. Мох на деревьях, муравейники и прочие байки из пионерских книжек не стоили ничего.

— За мной держитесь, ребятушки, Кирила, не отставай! — говорил я вполголоса, то и дело оборачиваясь назад. — Дым, вон, в лицо, значит, верно идём!

Как-то само собой получилось, что я шёл первым, а за мной топали уже человек пятнадцать, половина нашего капральства и пара приблудных из соседних взводов. Я шёл уверенно, люди это видели и исподволь тянулись ко мне, точно гуси за вожаком.

Шли просто цепочкой, каждый в шаге друг от друга, я первым, Иваныч замыкающим. Каждые полсотни шагов я оглядывался и осматривал, все ли на месте, и если кого-то не хватало, я окликал голосом. Отзывались сразу же, и это было нашим способом держать строй там, где никакого строя и быть не может. Пару раз мы теряли направление, заходя в бурелом, где не видно ни солнца, ни дыма, но стоило остановиться и помолчать немного, как становился слышен грохот, и мы шли на грохот.

В небольшом овражке, заросшем папоротником по пояс, мы чуть не постреляли своих. Зашли, и из зарослей на шум тут же вскинулись стволы, я успел увидеть только мелькнувшие красные мундиры за листвой.

— Не стрелять! — рявкнул я. — Свои! Троицкого полку!

Стволы опустились, и из густых кустов вышли восемь солдат, закопчённых до черноты, с ошалелыми глазами. Двое были ранены, один — унтер с перебитой ногой, примотанной к ножнам тесака вместо лубка, другой — совсем мальчишка с лицом, залитым кровью. Сидели, судя по всему, давно, как зайцы под кустом.

— Чьих будете? — спросил я.

— Нарвского полку… — хрипло ответил старший, пожилой ефрейтор, оглядывая нас, чистых и свежих. — Где полк, не ведаем, потерялись мы… А вы-то кто будете? Откуда такие?

— Резерв мы, генерала Румянцева четыре полка, к вам на выручку, — ответил я, замечая, как меняются взгляды нарвских.

Ещё секунду назад они сидели с потухшими взглядами, растерянные и беспомощные, а теперь на их лицах мелькали слабые улыбки. К ним вернулась надежда. В самый тёмный час, когда они уже готовились помирать.

— Ходячие все за мной, — распорядился я сразу же, не дожидаясь, пока они опомнятся. — Господин сержант раненый тут останется, парнишка тоже, наши нестроевые следом идут, подберут. А вы хоть к своим выйдете вместе с нами, ясно вам?

Ефрейтор глянул на меня, обычного рядового, раскомандовавшегося, как полковник, но спорить не решился, хотя я видел, что перспектива идти обратно в бой нарвских нисколько не воодушевляет. У одного из них так тряслись руки, что он никак не мог попасть шомполом в ствол, чтобы забить пулю. Пришлось отобрать у него фузею и сделать всё самому, а потом он последовал за мной, как собачка на привязи. Страх бывает заразен, это я точно знаю, а вот про то, что уверенность тоже бывает заразной, даже и не подозревал до этого дня.

А затем начали попадаться следы.

Брошенные ранцы, потерянные шляпы, скатки, чей-то пробитый барабан, повисший на кустах камзол, одинокий штиблет на тропинке, погнутый тесак. Потом — перевёрнутая набок патронная фура, застрявшая между двух деревьев, с рассыпанными вокруг пачками.

— Набираем по полной суме, живо, — приказал я, и мы облепили фуру, как голодные мухи.

Лядунки набивали до краёв, до упора, молча, торопливо, понимая, что стрелять сегодня придётся много, куда больше обычного.

Потом начала встречаться кровь, то тут, то там, на листьях застывшими каплями, на траве, бурыми пятнами на земле, полосами там, где волокли тела. Потом пошли убитые, сперва наши, потом вперемешку с пруссаками, и первые синие мундиры заставили моё воинство злобно выдохнуть. Кроме как цветом мундира, пруссаки от наших ничем больше не отличались, но после всего увиденного и пережитого внутри у каждого кипела жгучая ненависть.

Попадалось и такое, отчего ненависть закипала ещё сильнее, вскрытый офицерский сундучок с вываленными на мох письмами, кто-то успел пошарить внутри в суматохе сражения, гренадёрская шапка, аккуратно надетая на сучок, будто хозяин её ищет и сейчас вернётся, мёртвый мальчишка-барабанщик, погодок того плаксы, в обнимку со своим барабаном. Я запретил себе разглядывать. Пока не время.

Дым уже стоял между стволами деревьев, точно утренний туман. Грохот становился всё ближе, порой долетали крики на русском и на немецком, отрывистые команды и болезненные стоны. Справа, где дралась вторая дивизия, залпы стали реже, но полностью не исчезли, значит, держатся. Из последних сил, но держатся, и каждый их залп подгонял нас не хуже полкового барабана. Иваныч, приотставший на очередном буреломе, махал нам сзади, идите, мол, не ждите старика, и мы немного ускорили шаг.

Вскоре повстречался первый живой пруссак. Он выскочил из-за поваленной ели, бледный как смерть, без шляпы, расхристанный, но с ружьём, которое он тут же вскинул и пальнул в нашу сторону. Пуля ушла куда-то наверх, прошивая листву, а в следующий же миг Трифон подскочил к нему и с размаха ударил прикладом. Обычно после такого удара никто не вставал, но этот оказался покрепче других и попытался отползти, так что Трифон добавил ещё. Пруссака обыскали, отняли тесак и ружьё, связали его же ремнём и оставили, бесчувственного, под деревом. Нестроевые подберут.

Григорий такой гуманности не понимал и тихо возмущался, мол, надо было штыком, чтобы меньше мороки, но что сделано, то сделано, а убивать безоружного я запретил.

Вторая встреча вышла серьёзнее, напоролись уже не на потерянного одиночку, а на нескольких солдат. Из дыма впереди по нам дали нестройный залп, пять или шесть выстрелов, шагов с сорока, и одна из пуль вжикнула рядом с моей головой, обдав жаром. Сзади кто-то охнул, а я рухнул на колено раньше, чем об этом подумал.

— С колена! По вспышкам, пали! — заорал я, хотя командовать мне было не по чину.

Ударили вразнобой, но все до единого, из кустов ответили одиночным выстрелом, и всё стихло. Когда дым немного рассеялся, стало видно, что двумя прусскими трупами на поляне стало больше, одного ранило в грудь, а остальные решили бежать отсюда, напролом через кусты.

— Все целы? — обернулся я.

Одного из нарвских чиркнуло по плечу, и он зажимал длинную ссадину ладонью, да Сеньке пулей сбило шляпу, и он долго крутил её в руках, просовывая палец в новое отверстие.

— Вершком бы выше, и всё, отвоевался бы Сенька, — ошарашенно пробормотал он.

— Ниже, — поправил его Григорий. — Вершком ниже, в лоб.

Раненый пруссак оказался вовсе не пруссаком, а поляком, он бормотал что-то и зажимал рану в груди.

— О, курва, боли як… Умерам… Матка Боска, помож ми… — говорил он, и на губах у него выступала кровавая пена. — Пане, поможце, дайче воде… На мивощь Хрыстуса!

Наша колонна обтекала его с двух сторон, как вода обтекает камень. Мы спешили, опушка была уже близко, а за опушкой погибали наши воины, и помощь в первую очередь требовалась им, а не этому поляку, сражающемуся в чужой армии из-под палки. Я прошёл мимо, как и все остальные, но через пару десятков шагов обернулся, услышав, что раненый затих.

Никодим стоял на коленях возле раненого и поил его водой из своей фляги, пока все шли дальше.

— Брось его! Догоняй! — рявкнул я.

Он поднял на меня спокойный светлый взгляд и виновато улыбнулся, сейчас, мол, догоню.

Выстрел хлопнул из кустов совсем рядом, шагов с десяти, короткий, одиночный, видать, один из сбежавших решил вернуться и отомстить.

Никодим охнул и осел набок, всё ещё с флягой в руке, и вода полилась раненому поляку на лицо и грудь.

Дальше всё прошло стремительно, как в ускоренной перемотке, Григорий бросился в те кусты с тесаком в руке, и оттуда раздался короткий, страшный вскрик, Трифон и Кирилл подхватили Никодима, оттащили за ель, я упал рядом с ним на колени, уже понимая, что рана смертельная, с такими здесь не живут. Понимал, но всё равно делал всё возможное, разрезал рубаху, зажал рану тряпицей.

— Держись, брат, держись, сейчас перевяжем тебя, Францевич заштопает, держись только… — бормотал я сквозь зубы, а Никодим смотрел на меня, тихонько улыбаясь.

— Помнишь? — тихо спросил он.

— Помню, брат, помню, молчи, дыши, силы не трать… — торопливо говорил я.

Он коснулся моей руки и покачал головой, не занимайся, мол, ерундой.

— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему… — по памяти сказал он строку из псалма.

Улыбнулся ещё раз, кротко и безмятежно, посмотрел куда-то мне за плечо, и глаза его остекленели.

И всё. Даже до баталии не добрались. Вот так, в прогалине с папоротником, раз — и нет человека. Самого светлого из всех, кого я встречал здесь. Да и в той жизни тоже.

Подошёл Иваныч, догнал всё-таки, глянул и молча снял шляпу. За ним стянули шляпы и все остальные. На долгое прощание времени не было, но никто не смел произнести это вслух, так что пришлось говорить мне.

— Несём к приметному месту. Вон, сосна тройная, потом вернёмся, заберём. Похороним по-человечески, — распорядился я.

Отнесли, положили поудобнее, будто ему всё ещё было дело до удобств. Накрыли лицо шляпой, постояли немного гурьбой, молча. Иваныч перекрестился размашисто, наклонился и вытащил у него из-за пазухи зачитанный до дыр Псалтырь.

— Возьми, Вася, — сказал он глухо. — Ты грамотный.

Псалтырь лёг мне за пазуху, рядом с ладанкой. Андрейка Косой вогнал ничейный тесак в ствол сосны, как метку. Поляк в кустах всё просил воды Христа ради, и Егорка, проходя мимо, вылил ему остатки из Никодимовой фляжки. Не ради поляка, а ради Никодима. Довершил начатое.

— Пошли, робятки, спешить надобно, — сказал Иваныч. — Остальное потом всё…

Перед тем как пойти дальше, я оглянулся и посмотрел на эту сосну. Запомнил во всех подробностях. Нашёл бы хоть с закрытыми глазами. В груди тлела неясная обида вперемешку со злостью, на пруссаков, на Никодима, на себя самого, что не уберёг. Злость, которая вела нас через лес, теперь стала другой. Личной.

Егорка шёл и беззвучно плакал, сам того не замечая, Трифон нёс фузею в руках, словно готовился прямо отсюда идти в штыковую. Даже Сенька подавленно молчал.

У опушки нас собрал капитан Далевский.

Он появился из дыма, словно из ниоткуда, пеший, со шпагой в руке, закопчённый, как трубочист, и замахал рукой, собирая роту вокруг себя. Вдоль всей кромки леса строились наши, роты стягивались из чащи ручейками, унтеры мельтешили вдоль строя, ровняя ряды. Справа и слева от нас происходило то же самое, четыре полка резерва собирались заново, как разлитая ртуть. Сколько нас вышло — я не знал, но люди выходили, и продолжали идти, вливаясь в шеренги.

— Заряжай, кто пуст! — прокатилось по рядам. — Не высовываться, ждём!

Я зарядил фузею, встал в первую шеренгу, между Трифоном и Григорием, влился на своё законное место.

В трёхстах шагах от нас стояла прусская пехота. Синие мундиры, белые перевязи. Длинная синяя линия стояла вполоборота к нам, увлечённо стреляя куда-то в дым, мерно и слаженно, как на учениях. Туда, где ещё огрызались остатки второй дивизии. Офицеры верхом маячили за шеренгами, всё поле тонуло в дыму, а на самом краю поля, у горизонта, горела какая-то деревушка, и пламя плясало на соломенных крышах.

Они нас не видели. Они стояли к лесу флангом и тылом, считая лес своим же прикрытием. В какой-то мере так оно и было, лес не давал нашей коннице обойти их с фланга. А они не ожидали, что через эту чащобу пройдёт хоть кто-нибудь.

По нашей шеренге, да и по всем вообще шеренгам ощущалось предвкушение бойни. Вот они. Ждут. Спиной к нам. Они это заслужили.

Из леса, правее нас, продрался верхом генерал-майор Румянцев, без шляпы, ободранный ветками. Бока его жеребца были исполосованы до крови, в гриве застрял репей. Генерал привстал на стременах, оглядел свою бригаду. Все ждали только одного.

— Полки! Товсь! — прогремел над опушкой зычный генеральский голос.

Тысячи курков щёлкнули вразнобой.

— По перевязям бей… Ниже целься… — шелестели по строю советы бывалых.

— Пали!!!

Вся опушка взорвалась огнём, почти в упор, во фланг, в спины, и синяя линия вздрогнула, начала оборачиваться, ломая строй. Было видно, как засуетились чужие офицеры, как задние шеренги бегут, чтобы перестроиться, но не успевают.

— В штыки! Ур-ра!!!

И мы выскочили из леса, все четыре полка, резерв, прибережённый козырь.

Стрела, летящая во дни, нашла свою цель. И этой стрелой были мы.