За лесом грохотала сплошная канонада, изредка до нас долетали истошные крики и вопли, заставляя вздрагивать даже самых крепких. А мы продолжали стоять в строю, растерянно переглядываясь.

— Как же так-то, братцы, это ж… На подмогу же надобно! — выдохнул один из молодых.

— Стой и приказа жди, — рыкнул Климов.

Но было видно, что и старому фельдфебелю не по себе. Он то и дело поглядывал на ёрзающего в седле господина капитана, но Далевский только хмурился, глядя на тёмную громаду леса.

А лес тут был густой, старый. Через такой просто так не продраться. Мне он вообще напоминал какую-то сказочную чащобу, у себя на Урале я таких не видел ни разу. И оттого канонада за лесом казалась ещё страшнее. Мы все, не отрывая глаз, наблюдали за опушкой.

Из-под кустов метнулась серая тень, к дороге выскочил перепуганный заяц, ошалело петляя из стороны в сторону, хотя его никто не преследовал. Весь полк смотрел на него голодными глазами, но покинуть строй без приказа никто не мог, и заяц прошмыгнул мимо первой роты куда-то дальше в поле.

Канонада не прекращалась. Залпы следовали один за другим, пушки гулко бахали, порыв ветра вдруг донёс до нас едва уловимый запах пороха. Сколько же его сожгли, что аж досюда долетело… На душе было неспокойно. У всех без исключения.

Кто-то крестился, кто-то каждые две секунды поправлял ремни и лямки, кто-то переминался с ноги на ногу, бледнея с каждым залпом всё сильнее. Ничегонеделание заставляло нас нервничать гораздо больше, чем если бы мы шагали в бой. В бою проще, ты шагаешь плечом к плечу с товарищами, стреляешь, колешь и рубишь, и всё зависит только от твоей личной стойкости и стойкости твоих соратников. А тут от нас не зависело абсолютно ничего. Где-то там, за лесом, пруссаки уничтожали дивизию Лопухина, а мы стояли и бездействовали.

Там сейчас, наверное, творится сущий хаос, натуральный ад. Пруссаки, должно быть, поймали армию на марше, сами не ожидая такой встречи, и в тесноте лесной дороги, посреди обозов, теперь кипело сражение. Всё зависело теперь, по большей части, от наших унтер-офицеров, сумеют ли они организовать строй и дать отпор, или же пруссаки устроят форменное избиение.

Здесь, в восемнадцатом веке, управление войсками вообще оставляло желать лучшего. Связь через вестовых, вошедшие в бой подразделения сразу же становятся неуправляемыми. Сигналы барабанами, прямо скажем, такое себе, когда вокруг гремят залпы сотен мушкетов и пушек.

— Подловил нас, значит, пруссак, — мрачно пробормотал Иваныч, вслушиваясь в канонаду. — Перехитрил…

Я был готов поспорить, что для атакующей армии столкновение тоже вышло внезапным, но молчал, чувствуя, как внутри всё трепещет от волнения. Две самые ненавистные вещи — ждать и догонять, и мы переминались с ноги на ногу в томительном ожидании, хотя каждый из нас готов был уже сейчас мчаться на помощь погибающим полкам.

Но нет, пока не поступит приказ от фельдмаршала Апраксина генерал-майору, а от генерал-майора Румянцева — командирам полков, мы так и будем стоять.

Читать бой на слух я уже умел, благодаря Мемелю. Наши плутонги били ровно, размеренно, как молотобоец по наковальне, прусские — чаще, злее. Выучки у них хватало, чтобы залпы выдавать быстрее, чем мы, на самую малость, но быстрее, и от этого тоже становилось не по себе. Поначалу тех и других залпов было поровну. Потом наших стало становиться меньше и меньше, и я гнал прочь дурные мысли, но безуспешно. Счёт шёл сам собой, на автомате.

Пошёл уже второй час канонады, солнце выползло из-за леса и ударило нам в левые щёки, стало жарко. Во фляге у меня оставалось на пару глотков, и я берёг воду, зная, что самое трудное ещё впереди. Стоять было велено вольно, но никто не разваливался в строю, стояли, как у постели умирающего. Вроде и ничего не делаешь, а устаёшь смертельно. Время тянулось погано, слишком медленно, как плавящийся на жаре асфальт. Я пробовал считать залпы, но быстро сбивался и начинал заново.

Из леса так и пёрла перепуганная живность, птицы взлетали стаями и больше не возвращались.

Капитан не выдержал первым. Отправил Жохова к командованию, узнать хоть что-нибудь, и прапорщик вернулся в считанные минуты, красный и злой, и по его лицу всё стало ясно без доклада. Приказано ждать. Стоять. Приказа от фельдмаршала нет. Далевский выслушал, кивнул, поёрзал в седле и остался сидеть, прямой, как палка.

Вскоре из леса вышел первый человек.

Без шляпы, без ружья, в порванном камзоле, лицо в копоти, он шёл, пошатываясь, как пьяный, глядя перед собой и не разбирая дороги. Его перехватило прикрытие, отвели к обозу, но на расспросы он не отвечал, только смотрел сквозь расспрашивающих куда-то в поле, и его сдали на руки полковому доктору. Контуженный.

За ним через пару минут выбрались ещё двое, седой солдат вёл под руки молодого, у которого всё лицо было в пороховой гари, а глаза были замотаны какими-то тряпками.

— Дядька, я сам дойду, ты чего, дядька, сейчас, отойдут глаза-то и дойду… — бормотал молодой.

Старый не отвечал.

Потом выбежал барабанщик, молодой, лет пятнадцати от силы, без барабана, с оторванным напрочь рукавом. Вроде бы целый, но он бежал и рыдал в голос, никого не стесняясь, размазывая копоть и слёзы по лицу, ещё не утратившему детскую пухлость. От этого детского плача продирало даже сильнее, чем от стонов раненых. Его увели к обозу, дали напиться воды, и он притих, глотая слёзы.

А потом пошли остальные.

По одному, по двое, мелкими группами. Целые, раненые, ковыляющие с фузеями вместо костылей в руках, перевязанные наспех обрывками рубах и ремнями, с бурыми пятнами на камзолах и рубахах. Унтеры встречали их у опушки и перенаправляли в тыл, за обоз, где уже развернулся со своим хозяйством Карл Францевич. Фельдшеры резали рукава и штанины, немец пилил и зашивал, работал молча и быстро, и вскоре руки у него стали одного цвета с нашими камзолами.

Раненые рассказывали рвано, сбивчиво, но картина из этих обрывков всё равно складывалась, и не самая приятная.

— Нарвские мы… — хрипел солдат с замотанной шеей. — Отвоевались, нету, кажись, больше полка…

— Из лесу вдарили, в упор… — тяжело дыша, говорил гренадёр в высокой шапке. — По колоннам походным, по обозам… Ни развернуться, ни вздохнуть, мы уж по своим павшим строились…

— Его превосходительство генерала Лопухина… В живот, двумя пулями… — шамкал разбитыми губами драгун. — В штыковую отбивали, еле как вынесли…

— Живой? — ахнули все.

— Какое там, не жилец, — отвечал драгун.

— Конница ихняя правый фланг обходит! — вопил на бегу солдат.

Правый, значит, ближний к нам. Если его сомнут, то из леса пойдут уже не раненые и деморализованные солдаты, а пруссаки.

Слухи ползли вдоль строя, самые разные, противоречащие друг другу. Лопухин убит, нет, ранен, нет, взят в плен. Фланг смяли, нет, держится, дивизия вся полегла, нет, сражается. Мы не знали, что и думать, и уж тем более, что делать, приказа для резервных полков так и не поступило.

Ещё и мимо нашего строя провезли раненого офицера, который хрипел, вырывался и орал:

— Резерв! Где резерв⁈ Что ж вы стоите, мать вашу⁈ Почему резерв стоит?

Офицера увезли к доктору, а мы остались стоять дальше, как оплёванные.

В строю разговаривали вполголоса, нарушая устав, но унтеры никого не одёргивали, они сами были растеряны и напряжены.

— А мы-то чего стоим, в самом деле? — спросил Сенька.

— Приказа нет, вот и стоим, — проворчал Григорий. — Жди. Как совсем туго станет — резервы пошлют, нас, то есть.

Приказа не было.

Кирилл был бледнее упыря, Егорку мутило, и он сглатывал набегающую слюну, шумно втягивая воздух носом. Никодим, как обычно, шептал молитвы, Косой молча переминался с ноги на ногу. Все нервничали, даже самые крепкие.

А потом из кустов вылетел простоволосый и безоружный солдат. На нём не было ни царапины, но вид у него был перепуганный.

— Пропало всё, братцы! — завопил он на бегу. — Побили армию, спасайся, кто мо…

Климов перехватил его в два шага, с размаха двинул в зубы, опрокидывая в чистый нокдаун. Бегущий упал на задницу, не зная, кого бояться больше, пруссаков или нашего старика-фельдфебеля.

— Молчать, — процедил Климов. — Армию побили, а ты целёхонек? Ну-ка, к профосу его.

Двое наших парней покинули строй и потащили паникёра к представителю закона. Тот даже не вырывался и не сопротивлялся, только всхлипывал.

По строю пробежал возмущённый шёпот. Далевский тронул поводья и проехал вдоль строя.

— Слухам не верить, — сказал он. — Стоим, ребята, ждём. Не забудут же про нас, а коли резерв не ввели, не так всё плохо. Ждём.

Я, глядя на капитана, подумал, что капитан у нас, в сущности, неплохой. Именно такого человека хочется видеть во главе роты, когда сражение близко. Этот не посылает в бой, этот ведёт за собой.

— Господин фельдфебель, дозвольте к раненым, — сказал Никодим. — Хоть чем-то помочь…

— Стой себе, в строю твоё место, — проворчал Климов. — Ты мне в драке нужен, а там своих фершалов хватает.

Никодим вздохнул и остался, и я понял, что ему это ожидание даётся тяжелее всех. Он снова начал молиться шёпотом, и мне очень хотелось, чтобы эта молитва подействовала.

Как раз в это время вдоль колонны пошёл полковой священник.

В подоткнутой рясе, с медным крестом в руке, он шёл вдоль наших рядов, благословляя и напутствуя, а перед ним катились отрывистые команды унтеров — шапки долой, и мы снимали опостылевшие на жаре шляпы. Батюшка крестил широко, торопливо, что-то говорил то одному, то другому солдату, но из-за канонады ничего не было слышно, а потом он и говорить перестал, только осенял крестом.

Возле меня он задержался, буквально на миг, заглянул в глаза. Узнал, как не узнать.

— Достойно свою ношу неси, солдат, — тихо сказал он.

И пошёл дальше, поднимая крест над следующим взводом. Никодима он даже коснулся крестом, и тот просиял, точно получил клюкву на шашку и все прочие награды разом. Батюшка не успел обойти и половины полка, как с опушки выскочил всадник на взмыленной лошади.

Это был молодой офицер, и мы разом подобрались, приняв его за фельдмаршальского адъютанта. Его рука висела на перевязи, шляпу он где-то потерял, а в седле держался на чистом упрямстве.

— Где генерал? — срывающимся голосом спросил он. — Румянцев где?

Генерал-майор был тут, неподалёку, на пригорке у опушки, и он с самого утра не сходил с седла, напряжённо вглядываясь в лесную преграду. Вестового направили к нему, и ветер доносил до нас обрывки фраз, от которых внутри всё переворачивалось.

— … вторая дивизия… нечем… его превосходительство Лопухин, смертельно… хоть чем-нибудь…

Румянцев окинул свою бригаду задумчивым взглядом.

— От фельдмаршала приказ есть? — громовым голосом спросил он.

— Не могу знать, ваше превосходительство… У него…

— Давно сражаетесь?

— Второй час, ваше превосходительство, патроны уже… Штыками…

От фельдмаршала Апраксина приказа не было. Не удивлюсь, если фельдмаршал уже на полпути к Петербургу, спешит доложить о том, как его побили подлые пруссаки и фельдмаршал Левальд.

Адъютантов своих генерал-майор Румянцев отправил в штаб армии ещё с утра, как только прозвучали первые залпы. Вернулся пока только один, и ответ, который он привёз, передавали по рядам сквозь зубы. Его превосходительство фельдмаршал Апраксин изволит выяснять обстановку. Ожидайте.

Второй адъютант вернулся позже, с пустыми руками, его к фельдмаршалу вообще не пустили. Что творилось там, в штабе армии, он так и не сказал, просто махнул рукой, и по этому взмаху всё стало понятно без слов.

Так что обстановку мы узнавали от тех, кто выходил из леса, побитый и раненый.

Генерал-майор кружил по опушке верхом, точно лев в клетке, смотрел на лес, на вестового с перебитой рукой, на раненых и контуженных, снова на лес. Даже отсюда, из строя, было видно, как он нервничает. Потом он остановил коня, снял шляпу и вытер вспотевший лоб рукавом мундира, совсем не аристократически, по-мужицки. Посидел так немного, взмахнул шляпой и надел её обратно.

И, наконец, решился.

Он вскинул руку, подзывая к себе полковых командиров, Бессонова и ещё троих других, наших соседей. Все четверо подъехали на рысях, торопливо, и генерал-майор принялся раздавать указания, резко взмахивая рукой. Ткнул в сторону леса, в сторону полков, сказал что-то ещё, и все четверо без лишних козыряний умчались к своим подразделениям.

До моего слуха долетело только чьё-то опасение, что их отдадут под суд, но генерал возражения не принял, сказал, что всю ответственность возьмёт на себя.

А потом генерал-майор Пётр Александрович Румянцев подъехал к нам.

Осадил коня, привстал на стременах, окинул нас орлиным взглядом, таким, что над полком сразу же повисла тишина. Весь полк затаил дыхание.

— Братцы! — громовым голосом произнёс он, так, что даже соседние полки могли слышать. — Слышите, что там за лесом? Наших бьют! От командования приказу нет, но и ждать его боле невмочно, скоро дивизия ляжет вся! Беру грех на себя! Пушки и ранцы оставить здесь, в лесу с пушками не пройти, с собой только фузеи да тесаки! Не оставим своих в беде, братцы! За мной!

И полк ответил, грянул такое «ура», что я чуть сам не оглох, хотя орал изо всех сил вместе с остальными. Так, что даже волосы зашевелились под шляпой, а по спине и рукам пробежала целая дивизия мурашек. Все кричали, рядом со мной Сенька кричал, зажмурив глаза, а по щекам у него текли слёзы, которых он даже не замечал. Нас наконец-то спустили с цепи.

Дальше команды посыпались одна за другой. Мы, собственно, только этого и ждали.

— Зарядные ящики оставить!

— Полк, слушай мою команду! Поротно, колоннами, в лес!

— Барабанщики, поход играй!

— Штыки примкнуть!

Над всей опушкой пробежал долгий стальной шелест, все четыре резервных полка, Троицкий, Воронежский, Новгородский и Гренадёрский, насадили штыки на стволы, и от этого звука холодок пробежал по коже.

Ударили барабаны, наконец-то, наши барабаны играли поход, простой и злой ритм, и от этого тоже становилось легче, под барабан всегда шагается проще. Мы, стиснув зубы, зашагали к опушке леса, словно по ровному плацу, а не по изрытому полю.

Строй ломался, головные роты уже втягивались под сень тёмных крон, опушка густого леса глотала их одну за другой. Справа, у соседнего полка, у воронежцев, прокатилось ещё одно гулкое «ур-ра», а следом за ними то же самое заорали новгородцы. Мы рвались в бой, точно псы, раздразненные близостью добычи.

Перед самой опушкой, у могучего коренастого дуба, Иваныч вдруг обернулся к нам, к капральству.

— Ну, ребятки, с Богом. Друг дружку из виду не теряйте, рядом держитесь, — сказал он и скользнул по натоптанной другими ротами тропинке.

Никодим был спокоен и светел, как свеча, Григорий на ходу поправил нож за штиблетом, Егорка шмыгнул носом, точно нашкодивший гимназист, и перехватил фузею поудобнее. Андрейка Косой размашисто, по-мужицки, перекрестился, и многие подхватили этот жест, а я поймал себя на том, что трогаю пальцами ладанку с девяностым псалмом, написанным по слогам. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни…

Генерал-майор Румянцев не стал ждать приказа. Он отдал приказ сам, рискуя попасть под трибунал, потому что ждать больше было нельзя.

Мы шагнули под тёмные своды, в заросли орешника и папоротника, прямо на грохот, который тут же начал звучать со всех сторон сразу, будто мы нырнули с головой. Я оглянулся только один раз, в прорехе между деревьями виднелся обоз, раненые в траве и полковой священник, крестивший уходящих в бой солдат.

И лес сомкнулся за нашими спинами.