От Мемеля осадный корпус уходил на юг, и лето входило в самый пик, как раз пока мы маршировали по пыльным дорогам, потея в трёх слоях одежды. Жара стояла такая, что на кафтанах выпаривалась соль, пыль поднималась до самого неба, а вечерами и ночами нас жрали комары, да такие злобные, каких я не видывал ни в карельских болотах, ни в псковских лесах. Шли налегке, с полупустыми ранцами за плечами, но всё равно выматывались так, что падали в конце дня от усталости.

Дни сливались воедино. Подъём затемно, чтобы пройти побольше, пока солнце не вошло в полную силу, час хода, десять минут привала, и так до полудня, там обед и большой привал, а потом снова шагать до самого вечера. Ноги мои больше не сбивались, загрубели точно копыта, и в этом плане жить стало гораздо проще, но я всё равно их берёг изо всех сил. Другие следовали моему примеру.

Вдоль дорог тянулись хутора, брошенные, порой сожжённые, с заколоченными ставнями, местные предпочитали уходить загодя, до прибытия армии.

Где-то через неделю мы влились в армию фельдмаршала Апраксина.

Никогда я ещё не видел такого столпотворения. Лагерь тянулся на несколько километров, точно белое море палаток до самого горизонта, и над этим морем стоял гул тысяч голосов вперемешку с конским ржанием, стуком топоров и прочей какофонией звуков. Пятьдесят тысяч человек, даже больше, и это не считая прилипших маркитанток, скупщиков и прочих авантюристов, рассчитывающих поживиться рядом с армией, точно падальщики.

На третий день главнокомандующий выехал посмотреть на свежие полки. Фельдмаршал Апраксин проехал вдоль строя, грузный, тучный, как гора, в мундире, блестящем так, что глазам становилось больно. За ним тянулась пёстрая свита в полсотни верховых, и солдаты потом весь вечер перемывали им кости. Болтали, что у самого фельдмаршала с собой целый обоз одних только кафтанов, да и его приближённые барахлом нагружены были под завязку. Чтобы, значит, во время похода ни в чём себе не отказывать.

— Богато воюем… — кисло ворчал Иваныч.

После этого смотра произошла главная перемена, нас переподчинили. Осадного корпуса больше не существовало, вместо него Троицкий пехотный полк приписали к резервной бригаде первой дивизии, под начало генерал-майора графа Румянцева.

Сам он бригаде провёл смотр на следующий же день, свои полки он объезжал безо всякой свиты, с одним только адъютантом. Молодой, плечистый, высокий, лет тридцати на вид. У нашего знамени он придержал коня, поглядел на Бессонова, на Мейендорфа, на строй солдат.

— Мемель брали, выходит? Ну, пороху, значит, нюхнули уже. Орлы! — похвалил он и поехал дальше.

По рядам пополз одобрительный шумок, солдатам новый командир понравился. А вот высокое начальство придерживалось иного мнения, по слухам, самому фельдмаршалу граф Румянцев не по нраву, оттого генерал-майор и поставлен в резерв. И другие слухи тоже ходили.

Дескать, Пётр Александрович никакой вовсе не Александрович, а Петрович. Отец его был царским денщиком, назвали его в честь императора, так что вокруг него ходили устойчивые слухи, что настоящим его отцом был Пётр Великий. Как по мне — такая же брехня, как и в моём случае.

И это оживило слухи о моём происхождении, про которые за время марша и осады все как-то позабыли. У нас, мол, в полку собственный царский сын есть, и на меня снова косились, показывали пальцем украдкой и шептались за спиной.

Ещё и армия топталась на месте, а значит, свободного времени у солдат оставалось полным-полно. А когда у солдата много свободного времени — в голову ему лезет всяческая дурь. В том числе, сплетни.

Насчёт Румянцева, однако, большинство солдат сходилось во мнении, что генерал он толковый, пусть он даже недавно ходил в полковниках.

— Хороший, — одобрительно хмыкал Иваныч. — Прям как наш Васька, молодой, да ранний… Далеко пойдёт…

— За Дунай, — шутил я, но шутки никто не понимал.

Фельдмаршал Апраксин, между тем, таких лестных эпитетов не получал. Наоборот, тихонько бранили, особенно, когда сухари начали выдавать плесневелые или червивые, а кашу приходилось всё жиже и жиже, что вскоре вместо каши варили похлёбку.

Армия потихоньку начинала голодать. Апраксин, видимо, не рассчитывал на победы, или даже не планировал побеждать. Политика, чтоб её. А нам теперь приходилось долго стучать сухарями, чтобы вытрясти оттуда жучков.

— Да ладно, братцы, приварок же, — скалил зубы Сенька, старательно выбивая сухарь. — Тоже мясо, хоть и невкусное.

Смешно было только в первые пару дней. С пустым брюхом особо не повоюешь, а все склады и магазины остались далеко позади, за Неманом, подводы вязли на здешних дорогах, всё наше снабжение висело на длинной тонкой нитке. Логистикой никто не озаботился во время планирования кампании, теперь мы пожинали плоды чьей-то некомпетентности.

Кормились, чем могли. Фуражиры выгребали брошенные хутора, вынужденные уходить всё дальше и дальше, и часто возвращаться с пустыми руками. Приходилось косить чужой овёс, варить щавель и лебеду, Никифор приносил в артельный котёл то репу, то горсть гороха. Никто не спрашивал, откуда. Маркитантки и перекупщики зато наживались по полной программе, взвинтив цены до небес, и у их палаток теперь всё чаще ругались, а не покупали.

Пришлось затянуть пояса потуже. Обозные лошади начали падать одна за другой, и над лагерем по вечерам тянуло палёной шерстью и жареной кониной. Винную порцию тоже урезали, и это возмутило солдат сильнее, чем любой голод.

— Эх, братцы, не бывает на пустое-то брюхо виктории… — ворчал Иваныч. — Голодный солдат и не солдат вовсе, а так, чепуха…

Я помалкивал. Мне-то было известно, чем кончится кампания пятьдесят седьмого года, славной победой и позорным отступлением. И вот она, похоже, главная причина того самого отступления.

А потом пруссаки напомнили о себе.

В тот день нашу роту отправили в прикрытие к фуражирам, те косили овёс на брошенных полях, вязали в снопы и грузили на подводы, а мы обеспечивали безопасность. Дело нехитрое, стой себе, да поглядывай по сторонам внимательно. Или просто изображай чучело на поле, подрёмывая стоя, главное, вовремя сдёрнуть фузею с плеча и встать в строй. Скучная, на самом деле, работа, стоять на солнцепёке и гонять от себя слепней, точно колхозная бурёнка.

Я скучал по-своему, поглядывая по сторонам и наблюдая за птичками. Нравилось мне это дело, с самого детства, и я завидовал их свободе, полёту и беззаботности, пусть даже в школе меня дразнили за птичью фамилию.

И потому я, наверное, первым заметил, как с дальнего луга, что лежал за густым ивняком, разом поднялись чибисы, целая стая, и пошли кричать, летая кругами, а затем вдоль опушки леса взметнулись сороки. И непохоже, чтобы они трещали на лису.

— Господин капрал… — позвал я тихонько. — Там вдоль опушки кто-то рыскает, конные, и много, кажись.

Иваныч глянул на луг, на лес, на меня. Переспрашивать не стал, привык уже, что попусту я рта не открываю.

— Вашбродь! Господин капитан! — гаркнул он задремавшему под кустом Далевскому. — Гусев говорит, конные за ивняком!

Далевский тоже разбираться не стал, вскочил сердито.

— Рота, в ружьё! Стройся! Фуражиры, за линию! — приказал он.

Успели как раз вовремя, встали в две шеренги, точно на плацу, выровнялись, взвели курки, и когда из-за ивняка вылетела прусская конница, то наткнулась она не на разбредшихся фуражиров, а на организованный строй.

Это были чёрные гусары. В чёрных мундирах, с белыми черепами на чёрных шапках, мы про них уже слыхали от казаков и обозников, мол, страшные до ужаса, режут отставших, режут фуражиров, никого не боятся и налетают всегда внезапно, из ниоткуда. В этот раз внезапно у них не вышло.

Смотреть на несущуюся на тебя конницу оказалось поистине жутко, земля дрожала под копытами, в животе застыл ледяной булыжник, а в коленках поселилась позорная слабость. Но линия, две шеренги, ощетинившиеся фузеями, великое дело, рядом с товарищами уже не так страшно. Слева от меня шумно сопел Трифон, справа морщился и скалился Сенька, и плечом к плечу с братьями по оружию всё казалось нипочём.

— Плутонгами! — зычно крикнул Далевский. — Товьсь… Пали!

Ударило слитно, белый пороховой дым встал перед нами стеной, тут же разлетаясь клочьями на ветру. В ушах зазвенело, плечо немного ныло после отдачи, но мы продолжали стрелять по команде ротного. Ещё один залп, за ним ещё. Скусить, засыпать, закрыть, забить. Руки делали всё сами.

Не у всех получалось так же ловко. Я заметил, как после очередного залпа в сторону гусар летит чей-то шомпол, да и по мере приближения гусар залпы становились всё более нестройными, нервными.

Но прогнать чёрных, словно грачи, гусар всё-таки удалось, на наши шеренги они не полезли, отвернули. Закружили чуть поодаль, поогрызались из пистолетов и карабинов, зарубили одного из фуражиров, не успевшего укрыться за нашим строем, и убрались прочь так же быстро, как и появились. На поле остались лежать двое в чёрных мундирах, да билась на траве раненая лошадь. Один из упавших не шевелился, другой начал отползать, волоча раненую ногу, и добивать его не стали. Капитан приказал стоять, и никто не смел нарушить строй без приказа.

Через пару минут, когда стало ясно, что пруссаки уже не вернутся, Далевский скомандовал разойтись, и перепуганные фуражиры тоже начали возвращаться к работе. Мы тоже вернулись к скучному наблюдению, и теперь никто не зевал, после короткой стычки все были бдительны, как пенсионерки на лавочке.

Вся стычка заняла, по моим ощущениям, пару минут, не больше, сущая мелочь для многотысячной армии, но для нас это был первый бой в линии, по науке, которую нам вколачивали унтерскими тростями на плацу в псковских лесах. Каждый потом ещё долго ходил гоголем, кроме Егорки. Егорка потерял улетевший шомпол в траве и получил от Иваныча заслуженный подзатыльник.

Вечером того же дня Далевский вызвал меня к себе.

Я шёл вслед за его денщиком, Архипом, и гадал, что я такого успел натворить. В палатке ротный был не один, с обоими субалтернами, Ефимовым и Клеркером. Ефимов выглядел неважно, смотрел на меня исподлобья налитыми кровью глазами, Клеркер едва заметно улыбнулся.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я.

— Прибыл, прибыл… — пробормотал капитан. — По птицам, значит-с, определил приближение неприятеля?

— Так точно… — удивился я.

Иваныч рассказал, не иначе.

— А если бы померещилось тебе? — глухо проворчал Ефимов.

— Виноват, господин поручик, — я на автомате включил дурака.

— Да нет, Гусев, кабы не птицы твои, посекли бы нас, как те колосья… — мрачно сказал Далевский. — Глазастый ты, выходит. Лесными промыслами занимался?

— Ну так, немного… — ответил я.

— Ладно, неважно сие. Понадобятся охотники — пойдёшь в охотники, понял? — сказал Далевский.

— Так точно, ваше благородие! — отчеканил я.

Охотниками тут звали не только тех, кто бил зверя в лесу, но и тех, кто сам вызывался на опасные задания, вроде разведки или диверсии. Дело почётное, но рискованное.

Клеркер улыбнулся ещё шире, тепло, по-отечески, словно это он меня научил читать лес, и я приметил для себя, что меня снова заметили и в роте у меня теперь есть покровитель среди офицеров. Пусть всего лишь подпоручик, но и они, бывает, дослуживаются до генеральских эполет.

Через день случилась ещё одна встреча. Мы стояли на днёвке на берегу мутного ручья, когда вдоль колонны прошёл казачий разъезд, донские казаки на мелких лохматых лошадях. Один из казаков вдруг осадил коня, свесился с седла, вгляделся в наши лица.

— Пехота! И вы тут! — воскликнул он, и я его узнал, это был Сидор Перфильев, казак, с которым мы когда-то дуванили дуван.

— А чего нам будет-то, — осклабился я, поднимаясь к нему навстречу. — А вы как, казаки? Опять ищете, с кого сливки снять? Пожалуйте к костру, угостим, чем Бог послал.

Перфильев махнул своим, чтобы ехали дальше, а сам спрыгнул с коня и крепко пожал мою руку.

— Такая уж наша казачья доля, — ухмыльнулся он. — Только тут и снимать-то не с кого. Пруссак нынче скользкий пошёл, не хочет никак добром делиться.

Присели поболтать ненадолго, в дороге особо не поболтаешь. Рассказали ему про Мемель, про стычку с гусарами и про украденного гуся, он нам про свои казачьи дела. Новости у него имелись, но невесёлые. Пруссак, дескать, стоит у Велау, прикрывая дорогу на Кенигсберг и уходить никак не хочет, разъезды у него злые, огрызаются изо всех сил, особенно те, что с белыми черепами на шапках. А за реку пока не пускают ни донцов, ни калмыков, велено держаться при армии, и оттого казаки маялись бездельем.

Мы угостили его вяленой кониной, он в ответ презентовал нам небольшую связку сушёной рыбы.

— Голодаете, пехота? Пруссак, вон, тоже землю грызёт, — поморщился казак. — Ништо, город королевский возьмём, там нажрёмся от пуза… А пока вот, рыбка вам, астраханская. Почти.

Я сделал вид, что поверил, ухмыльнулся. Распрощались, Перфильев запрыгнул в седло.

— За Прегелем свидимся, пехота! — хлестнув коня, крикнул он.

— Бывай, казак! — крикнул я, и он умчался, вздымая столб пыли.

За Прегель мы и шли.

Река не самая широкая и большая, но берега у неё топкие, неприятные, заросшие камышом и тиной. И потому армия задержалась у неё аж на два дня, пока инженеры строили понтонные мосты, а пушки перевозили на паромах. Наш полк перешёл по этим понтонам к вечеру второго дня, и я поглядывал на тёмную воду Прегеля, думая о том, что это наш Рубикон. За ним будет только генеральное сражение.

На левом берегу армия встала лагерем на широком лугу между Прегелем и ещё какой-то мелкой речушкой, а с юга и запада этот луг прикрывался лесом, удивительно густым для здешних мест. Лагерь поставили основательно, укрывая рогатками, выставляя пикеты, а штабные мотались туда-сюда с поручениями и рапортами, и до нас доносились кое-какие обрывки информации, например, названия здешних деревень. Этим встать при Норкиттене, калмыкам — выехать к Зимонену, авангарду выйти к Ейхенштейну.

Я вслушивался в эти названия, но не находил того единственного, к которому готовился целый год. Его даже ни разу не произнесли. Ни штабные, ни казаки, ни обозные, ни даже перебежчики. Про Гросс-Егерсдорф никто даже не заикнулся, и я пытался понять, идёт история своим чередом или же я как-то сумел всё переменить неведомым образом, и битва пройдёт в другом месте.

А предчувствие вопило, что генеральное сражение уже близко, и не только моё предчувствие, это ощущение витало в воздухе, как перед грозой. Все готовились, приводили оружие и форму в порядок, точили тесаки и штыки, зашивали прохудившиеся кафтаны, чистили фузеи.

Ночью караулы привели перебежчиков, двух тощих солдат в синих прусских мундирах без ремней. Утром уже весь лагерь знал об этом, а к полудню Никифор вызнал все подробности. Перебежчики оказались вовсе не пруссаками, а саксонцами, житьё для солдат у Левальда хуже собачьего, и что прусская армия близко, вышла из-под Велау, стоит за лесом, и фельдмаршал их будет драться непременно, потому как не драться уже нельзя.

А в нашем штабе, дескать, над этими словами посмеялись, куда, мол, Левальду с такой силой тягаться, полста тысяч против тридцати. Солдаты новость обсуждали вполголоса, со всей серьёзностью. Апраксин бездействовал, даже разведку не высылал, и это всех здорово нервировало.

Меня же гораздо сильнее нервировало то, что я не знаю, что будет дальше. Победа при Гросс-Егерсдорфе или же поражение у ещё какой-нибудь прусской деревни.