Бом. Бом. Бом-бом-бом.

Это барабан бьёт, пока я стою напротив строя, привязанный за руки к ружью с направленным на меня штыком. В одних портках, босой, но несмотря на июльскую жару, меня колотит дрожь. Двоих уже провели через строй до меня, и я успел посмотреть, что бывает с человеком после сотни шпицрутенов.

— Ну, не робей, паря, — вполголоса сказал унтер-офицер за моей спиной, почти ласково.

Не будь я связан, двинул бы ему в зубы локтем, чтобы он не дышал на меня чесноком и не капал на мозги.

— Шагом! Марш! — рявкнул офицер с той стороны строя.

Другой унтер сильным рывком потянул за ружьё, и я пошёл.

Тонкая гибкая палка опустилась на мою голую спину, и меня выгнуло от боли, словно по телу пробежал электрический разряд.

— Один, — флегматично произнёс полковой доктор.

Я посмотрел на лица солдат, ничего не выражающие. Все словно механические куклы, созданные для выполнения единственной команды — бить палкой в полную силу. Будешь филонить — сам окажешься на месте наказуемого. Кто-то, впрочем, морщился, взглядом просил прощения. Кто-то, наоборот, ухмылялся. Этих я запоминал в лицо.

Второй шпицрутен оказался ничуть не легче первого, я ощутил, как горит кожа на спине, и зашипел, как лесной кот.

Чтоб им провалиться вместе со своей армией… Я своё уже отслужил, пусть всего лишь год, но честно отслужил. Здесь служат по двадцать пять… И я, похоже, столько не протяну.

— Шибче иди, не тяни, — снова послышался тихий голос сзади.

Я бы ответил, но тут вжикнул третий шпицрутен, да так, что я смог только глаза выпучить и гневно раздуть ноздри. Поубивал бы всех, ей Богу.

И было бы за что наказывать! Можно понять, когда экзекуцию устраивают из-за трусости в бою, или за реальный проступок вроде кражи или попытки дезертирства. Так нет же! Его благородию премьер-майору Рамзаю вставили хорошего пистона с утра, и он щедрой рукой раздавал взыскания. Для поднятия собственного настроения, видимо. Конкретно мне влетело за нарушение формы одежды и неопрятный вид, потому что я снял ненавистный парик, под которым за неделю ношения жутко чесалась голова. Сто шпицрутенов. За парик. От этого моя ненависть закипала ещё сильнее.

Не только к премьер-майору. А к полку, армии, самой системе и ситуации в целом.

— Девять, — продолжал считать доктор.

Как, ещё только девять? Спина уже горела адским пламенем, кожа лопнула, я чувствовал, как ползут струйки крови. Каждый шаг давался с трудом, но я шёл, потому что даже упасть мне не дадут, пока я в сознании. А если сознание потеряю — отольют водой и продолжат. Или того хуже — дадут немного отлежаться в лазарете, чтобы спина зажила, и уже потом выдадут оставшиеся шпицрутены.

А ведь ничего не предвещало. Я вообще не должен быть здесь.

Мы купались с друзьями в Волхове, я нырнул, ногу свело судорогой. Выплыл, с трудом, но выплыл, а когда выбрался на берег, рядом никого не оказалось. Никаких следов, даже дорога исчезла, только комары были те же самые. И я, в одних трусах посреди леса.

Покричал, походил, втайне надеясь, что это всё шутка. Оказалось, не шутка. Подступившую панику быстро загнал далеко внутрь, пошёл вниз по течению. Годы походов зря не пропали, ориентироваться на местности я умел.

А вот идти босиком по лесу — удовольствие сомнительное. И всё-таки через пару часов ходьбы, искусанный комарами, голодный и уставший, я вышел к деревне, которой здесь быть попросту не могло. Ни одного электрического столба, ни одного автомобиля на улице. Только избы-пятистенки, колодцы с журавлями и изгороди из жердей.

— Шестнадцать, — равнодушный голос доктора вырвал меня из тягостных воспоминаний.

Силы покидали меня с каждым ударом, а я ещё не дошёл даже до середины строя. Пришлось стиснуть зубы, удерживая внутри крики и проклятия, и шагать под барабанный бой, пробирающий до самых кишок.

В деревне… Я ненавидел доверять чужакам, но вынужден был обратиться к старосте. Вернее, сперва я окликнул мальчишку-пастуха, а он уже позвал тятьку. Хотя бы с вилами на меня не кинулись, и то ладно. Приняли с опаской, но православный крестик на груди немного их успокоил, так что меня накормили, напоили, и даже выдали ветхие портки с рубахой.

Утром я проснулся уже в рекрутской команде, забритый в солдаты вместо одного из деревенских. Рекрутёрам плевать, кто ты, лишь бы набрать нужное количество.

— Как зовут? — рыкнул здоровенный унтер.

— Василий, — хмуро ответил я. — Гусев.

— Откель будешь? — спросил унтер, когда писарь записал мои данные.

— Из Шадринска, — честно ответил я.

— Шадринский гусь, значит, — хохотнул писарь.

Унтер даже бровью не повёл, разглядывая меня, словно жеребчика на торге.

— Грамоту знаешь? — спросил унтер.

— Знаю, — ответил я.

— Читай, — ткнул он пальцем в потрёпанную книжицу.

— «Описание пехотнаго полковаго строю разделённого в три части со всеми нужными примечаниями», — чуть напрягшись от устаревшей орфографии, вслух прочитал я.

— Смерил его, Захарка? — спросил унтер.

— Два аршина и десять вершков, — ответил суетившийся рядом со мной солдат. — В гренадёры пойдёт!

— Не тебе решать, — оборвал его унтер.

Захарка в итоге ошибся, записали меня в третью мушкетёрскую роту первого батальона Троицкого пехотного полка.

Барабана я уже почти не слышал, гулкие удары доносились как сквозь густую пелену. Голос доктора тоже маячил где-то на грани сознания, я сначала считал вместе с ним, но потом сбился. Каждый шаг отдавался болью в исполосованной спине. Страшно представить, что бывает с человеком после тысячи шпицрутенов.

Ни один из сослуживцев не сжалился, не ударил слабее остальных. Били в полную силу, кто-то даже с оттягом. Унтер спереди тянул меня через строй, если я вдруг медлил, унтер сзади шёл, помогая мне подняться, если я вдруг оступался.

Перед моим лицом покачивался острый штык, и я вдруг ощутил соблазн покончить со всем этим унижением. Броситься вперёд, только и всего, умру быстро, от колотой раны, а не от заражения крови, которое неизбежно после стольких ударов по располосованной спине.

Но затем я увидел впереди вытянутое лошадиное лицо премьер-майора Рамзая, холёное, скучающее. Ненависть затопила меня багряной волной. Ну уж нет. Пока эта мразь дышит, я не имею права кончать всё таким образом. Секундная слабость прошла бесследно, ненависть придала мне сил.

К тем, кто порол меня, я не испытывал никаких чувств. Сложно ненавидеть часть механизма, это всё равно, что злиться на колёса и шестерни. А вот Матвей Лукич Рамзай — другое дело. Жестокий сукин сын, искренне считающий, что делает благое дело, вколачивает дисциплину и послушание нерадивым дебилам. И что по-другому с нижними чинами нельзя, что солдат понимает приказ, только если прибавить к нему зуботычину или оплеуху. Такие и в моём времени попадались, но там на них можно было найти управу. Здесь же офицер для простого солдата — царь и бог.

Меня сроду не пороли. Даже в далёком детстве, хотя ровесники, бывало, получали отцовским ремнём по заднице. И от этого наказание воспринималось ещё острее.

Я, взрослый человек с высшим образованием, уважаемый член трудового коллектива, призёр конкурса «Русский медвежонок», наказан за такую чушь, что и поверить сложно. Сложнее, чем поверить в перенос моего тела в восемнадцатый век, эпоху пера и шпаги.

А облака здесь красивые. Белые, кучевые, словно пуховые одеяла. С детства таких не видывал. Где-то в вышине, под самыми облаками, кружил ястреб, широко раскинув крылья. Красиво.

Барабан вдруг замолчал, унтер впереди остановился. Так резко, что я едва не напоролся на штык голым брюхом.

— Сто, — произнёс доктор, подходя ко мне и осматривая спину.

Я стоял, чуть пошатываясь, продолжая неотрывно смотреть на майора Рамзая. Полковой доктор сунул мне под нос нашатырный спирт, я скривился и отвернулся. Взгляд мой на мгновение встретился со взглядом Рамзая.

— Увести, — сухо распорядился майор.

Меня отвязали от ружья, подхватили под руки. Каждое движение причиняло острую боль, ноги едва держали. Если бы не чужая помощь, я бы рухнул наземь прямо там, где стоял.

Теперь я уже не шагал, теперь я еле волочил ноги.

— Всё, паря, всё, закончили с тобой, — забормотал в ухо знакомый голос унтера. — Ты, главное, зла на ребят не держи, все мы люди подневольные, все под Богом ходим…

Захотелось послать его к чёртовой матери, но я сумел исторгнуть из себя лишь невнятное бульканье.

— Да чего ты с ним возишься, — фыркнул другой унтер. — Кабы добрый кто был, а этот… Тьфу.

— Зря ты так, Федька, и этот пообтешется, — возразил первый. — Если экзекуцию переживёт.

— Да мне жена сильнее спину царапала… — со злостью выдавил я.

Оба расхохотались.

— Вишь, шутки шутит, значит, жить будет, — заключил второй, Федька, хотя мне приходилось называть его «господин сержант», даже несмотря на то, что возрастом я был старше него.

Первый, впрочем, был старше, если судить по виду, старше нас обоих, вместе взятых. Почти старик, и тем более удивительно было видеть его в чине капрала, а не фельдфебеля.

В званиях русской императорской армии я разбирался, если оставить за скобками всяких там «обер-квартирмейстеров» и «вице-фейерверкеров». И капрал примерно соответствовал младшему сержанту, командиру отделения. Тем страннее было видеть солдата с такой выслугой лет всего лишь капралом.

Два унтера тащили меня к бане. Я едва переставлял ноги, но всё же старался идти сам, а не висеть у них на руках, пусть даже это причиняло боль. Я давно привык полагаться только на себя, и эпизод с деревенским старостой только укрепил это мнение. Ей Богу, лучше бы стащил там какую-нибудь одежду и ушёл в Петербург. Там уже как-нибудь пропетлял бы, человек с мозгами всегда найдёт, как подняться. Но не в армии, где ценность твоих мозгов стремится к нулю, а всем старшим по званию нужно только одно — чтобы ты заткнулся и выполнял команды. За тебя уже другие всё подумали.

И от этого было ещё тяжелее. Отвык я от армейских порядков. А если сравнивать с той армией, в которой отслужил я, то я провёл год в пионерском лагере.

В холодную баню меня фактически занесли, а не завели, осторожно положили на полок. Осознавать, что эти же люди только что были соучастниками моего несправедливого наказания, было неприятно до тошноты.

Сержант ушёл, капрал остался со мной. Я лежал на полке, отвернувшись к стене и стиснув зубы. Капрал, которого все звали Иванычем, начал осторожно промывать мои раны.

— Ну-ну, паря, успокойся ты уже… — тихо сказал он. — Сам нарвался же, это ж надо, Рамзаю попасться…

Я не ответил. Зашипел только, когда спину пронзил очередной приступ боли от прикосновения холодной мокрой тряпки.

— Видно же, что не дурак, ну… — продолжал Иваныч, игнорируя любые мои реакции. — На, водички хоть попей.

Он сунул мне под нос деревянный ковшик. Толком попить я не сумел, зубы стучали по краю ковшика, меня знобило и трясло. В жизни так хреново себя не чувствовал. И что-то подсказывало мне, что будет только хуже.

Я даже не заметил, как отключился.

Очнулся уже в казарме, если можно назвать так избу, в которой квартировало наше капральство. Вокруг было темно, но я узнал место. Трудно не узнать, когда вокруг храпят так, что хоть иди на тигра охотиться.

— Поди ж ты, проснулся гусь, — послышался удивлённый голос Иваныча. — Ты спи, спи. Ночь на дворе.

Я снова погрузился в блаженное забытье. Снилось мне, что я иду по Невскому проспекту, протискиваясь через толпы туристов, а они внезапно достают из ниоткуда шпицрутены и гонятся за мной. Сон повторялся раз за разом, и каждый раз я просыпался в холодном поту.

Спина на второй день распухла, у меня поднялась температура, меня штормило в лихорадке. Боль стала моей постоянной спутницей, не прекращаясь ни на мгновение. Полковой доктор меня так ни разу и не навестил.

Зато Иваныч, что удивляло меня больше всего, так от меня и не отходил. Мазал мне спину какой-то жгучей мазью, поил водичкой, почти насильно кормил с ложечки. Аппетита не было.

Поначалу мне было неловко, стыдно. Потом я разозлился. Он уже несколько дней неотрывно торчал рядом, положив болт на остальную службу.

— Разрешите обратиться, господин капрал? Чего это вы со мной так возитесь-то? — спросил я в один момент.

Сомневаюсь, что ему было стыдно за то, что он подталкивал меня сзади, когда вёл через строй. Тут явно кроется что-то другое.

— Дурак ты, Васька. Умный, но дурак, — осклабился капрал. — Я думал, хоть розги из тебя дурь-то выбьют, ан нет, крепок лбом нынче солдат.

Захотелось выругаться, но я сдержался. За оскорбление старшего по званию можно нарваться на новую экзекуцию. Да и благодарность я всё-таки чувствовал, хоть и не понимал, зачем ему тратить на меня время.

— Ну вы просветите дурака, господин капрал, — процедил я.

— Подрастёшь — поймёшь, — усмехнулся он в седые усы.

— Так и помру дураком, значит, — проворчал я.

Капрал вытер пальцы тряпкой, бросил её на лавку, строго посмотрел на меня, лежащего на животе. Другие позы мне пока недоступны.

— Может, и помрёшь, — сказал он. — Но не от порки, спина у тебя чистая, без гноя, зарастёт быстро. А в первом же бою. Ты в роте давно?

Я попытался прикинуть. Но не успел.

— Давно. А в строю с тобой никто стоять не хочет, и в бой идти не хотят, — сказал Иваныч. — С задором тебя пороли, с огоньком. За дело пороли. И не за парик вовсе.

— Не понял… — тихо сказал я.

— Ты, барчук, не прикидывайся, — поморщился капрал. — Всё ты понял.

— Никакой я не барчук, — сказал я.

— Да плевать, кто ты там был, — сказал Иваныч. — Главное, что сейчас ты в моём капральстве. Ты сперва потерянный ходил, ну это со всеми рекрутами бывает, проходили, к этому с пониманием. Но всему же меру надо знать.

Я промолчал. Трудно спорить с голыми фактами, да и оправдываться я не собирался. После прибытия в полк я не жил, а существовал, как сомнамбула, на автомате. Вставал вместе со всеми, ел кашу из одного котла, занимался экзерцициями, ходил на работы. Если бы в восемнадцатом веке знали о депрессии, то, может, заметили бы её признаки. Я ни с кем не общался, не шутил, не играл в кости по вечерам. Меня преследовали самые нехорошие мысли, которые я старательно гнал прочь, и мне было просто не до вливания в коллектив.

А как говорится, если ты плюнешь в коллектив — он утрётся, но если коллектив плюнет в тебя — ты утонешь. Правило древнее, как мир.

— Вот и думай, Васька, головой, — назидательно сказал Иваныч. — А вожусь я с тобой, потому что и сам на твоём месте бывал. Были бы у тебя в роте побратимы, так они бы с тобой возились. Шутка ли, через строй пройтись…

— Спасибо тебе, Иваныч, — тихо сказал я.

— Ну вот, уже исправляешься, — усмехнулся он и вышел.

А я остался лежать на животе и думать, как встраиваться в этот мир. Порка меня словно пробудила ото сна, заставила переосмыслить происходящее. Потому что если я всё-таки хочу выжить, нужно осваиваться. Впитывать воинскую науку, как губка. Это я умел, да и прошлый опыт службы никуда не делся.

Значит, поставим себе цели и задачи на ближайшее время, хотя бы на лето тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Оклематься от порки. Наладить отношения с коллективом роты. Не подохнуть от дизентерии или простуды.

А если более глобально… Эпоху я знал, по вершкам, но знал. Середина восемнадцатого века, Семилетняя война против Пруссии. Самое её начало, и в полку уже готовились к войне, пусть даже официально Россия её не объявила. Знаю, что закончится она взятием Берлина. Забавно даже, но у меня есть шанс взять Берлин раньше моего деда.

Я напряг все силы, чтобы слезть с лавки, встал, чувствуя, как лопается едва зажившая кожа. Исполосовали меня знатно, и майор Рамзай ещё за это ответит. Ей Богу, ответит.