Город обложили с моря и суши, выставили пикеты на всех окрестных дорогах, казаки рыскали по округе верхом. Мы смотрели на казаков и завидовали тому, как они гарцуют верхом на лошадях, пока мы ковыряемся в земле.

Фузеи и тесаки пока в дело не шли, нашим главным оружием сейчас стали кирки, лопаты и заступы. Точно как у самых лютых воинов советской армии — у стройбата, которым оружие вообще не давали. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, и мы вгрызались в местный грунт, как кроты, чтобы подвести траншеи к стенам.

Город стоял на косе между Куршским заливом и рекой Данге, прижатый к морю, и обложить его было не так уж трудно, а вот взять — задачка непростая. Мемель казался крепким орешком, опоясанный бастионами, перед которыми были вырыты рвы с водой, с цитаделью, редутами и реданами. С виду все укрепления выглядели свежепостроенными или недавно отремонтированными, а перед ними были выстроены ещё и деревянные палисады. На стенах виднелись пушки.

А вот нам встать пришлось в чистом поле на левом берегу Данге. Офицеры и генералы расположились в шатрах и палатках, мы — в шалашах и землянках, со всей основательностью, потому что сходились во мнении, что осада затянется надолго, а на штурм генерал не решится.

Едва мы подошли и начали рассредотачиваться вокруг Мемеля, как от одной из колонн отъехали несколько верховых — генералы со своими адъютантами и свитой. Я разглядывал их, пытаясь отыскать взглядом генерал-аншефа Фермора.

— Вон, его высокопревосходительство, на белом жеребчике, — подсказал Иваныч. — С ним рядом, значится, Салтыков, Иван Лексеич. Третьего не разберу, анжинер, кажись.

— Рекогносцировку проводят, что ли? — спросил я.

По видимому, да. Осматривают местность, прикидывают, как вести осаду или с какой стороны штурмовать. Не моя забота, конечно, но всё равно интересно было глянуть.

— Вестимо, — пожал плечами капрал, покосившись на меня. — Нам-то что? Будем копать, куда прикажут, да и вся недолга.

Тут старик был прав на все сто процентов, наше дело маленькое. Но я всё равно с интересом разглядывал укрепления, пытаясь и так, и этак прикинуть способы их штурма. Реданы, флеши, редуты, равелины… Танки бы сюда подогнать, и всё, делов на полчаса. Но танков у генерал-аншефа Фермора не было, а были только солдаты с заступами, бригада казаков и парк артиллерии. Значит, придётся обходиться тем, что есть.

Вскоре по лагерю прокатился слух — штурма не будет, будем осаждать. Никто особо и не возражал. Хотя некоторые ворчали, что, дескать, проще разок навалиться, чем целыми днями ворочать лопатами, но их не слушали.

Началась осада не с пушечной пальбы, а с разметки. Вечером инженерные офицеры с кондукторами, низко пригибаясь, вышли в поле и расставили белые вешки. Наметили линию первой параллели. А как только стемнело окончательно, туда повели нас, с лопатами, кирками и заступами. Фузеи составили в козлах позади, под охраной Иваныча, а мы взялись за инструмент.

Копали молча, лишь изредка переругиваясь в темноте. Работать посреди чистого поля, под стенами крепости, было жутковато, и мы торопились. К рассвету защитники должны увидеть перед собой рвы и траншеи, а не толпу землекопов. Всё по правилам, подробно описанным маркизом де Вобаном, которого я листал когда-то из чистого любопытства, даже и не предполагая, что мне придётся сдавать по его науке практический экзамен.

Земля здесь была скверная, сыпучий морской песок сверху, который так и норовил вернуться обратно в траншею, и липкая тяжёлая глина снизу, которая наматывалась на лопату пудовыми комками, и её приходилось соскребать после каждого копка. А ещё ниже начиналась вода, и к утру мы месили на дне рва холодную жижу, в которой тонули башмаки.

Работали в две смены, днём и ночью, и вся наша жизнь вскоре свелась к простому круговороту из копания, жидкой перловки на обед и ужин, сна урывками в сырой землянке и снова копания. Проклятый песок был везде, в волосах, в каше, на руках, за шиворотом, рыжая глина не отстирывалась вовсе. Лопаты и заступы быстро тупились о камни и корни, каждый вечер приходилось править их бруском. Мои ладони, задубевшие за год службы, стёрлись и полопались в первые же сутки. Черенок лопаты стал скользким от сукровицы, и мне пришлось, точно как всем, обмотать ладони тряпками и терпеть. К рассвету спина переставала разгибаться, и из траншеи мы вылезали скрюченными, перемазанными в глине и злыми. Даже штурм теперь казался не такой уж плохой идеей.

Каждому капральству нарезали фронт работ, норму, столько-то саженей такой-то глубины и ширины, и хоть тресни, а к сроку должно быть сделано. Иваныч неизменно мелькал поблизости, мерил шагами сделанное, щурился, поглядывал на стены и подбадривал солдат шутками и прибаутками, но к лопате даже не прикасался. Не по чину. Офицеры наведывались в траншеи днём, по очереди, приглядеть за ходом работ, доложить наверх. Далевский ходил по траншее в полный рост, спокойно, как по бульвару, прапорщик Жохов — стремительными перебежками от тура к туру. Солдаты старательно прятали ухмылки, но вслух никто не смеялся. Жить всем хочется.

Вскоре параллель укрылась бруствером, турами — плетёными корзинами, набитыми землёй, между ними легли фашины из нарубленного внизу, у воды, ивняка. От параллели вперёд, к Мемелю, зигзагами пошли апроши, ломаными линиями, чтобы нельзя было прострелить их насквозь.

Вода на дне траншеи раздражала меня сильнее всего. Даже не ноющая спина, не горящие ладони, а вечно мокрые и грязные ноги. Вряд ли мы будем сидеть тут столько, чтобы заработать траншейную стопу, но всё равно бесило чрезвычайно, и я вскоре не выдержал. Выпросил у Иваныча полчаса времени, взял Трифона с Егоркой, и мы прокопали вдоль подошвы траншеи канавку с уклоном, а в самом низком месте — приямок в один штык глубиной, чтобы можно было вычерпать воду ведром, а не месить жижу ботинками. Поверх подсохшего дна бросили фашины, и вскоре по нашему участку можно было ходить, как по паркету Зимнего дворца.

— Дурью маешься, Вася, — усмехался Иваныч. — Это ж надо, канаву в канаве рыть.

Но на следующий день другие капральства, поглядев на этот нехитрый способ, начали за нами повторять, будто им это приказала сама государыня. Чавкающие ботинки раздражали не только меня.

Крепость тем временем начала огрызаться всерьёз. И свой первый прилёт я запомнил навсегда.

Сначала со стены дохнуло белым клубком дыма, далёким и почти безвредным, затем донёсся звук, глухой и раскатистый. А потом воздух над головой разорвало, с воем, шелестом, и позади траншеи взвился громадный фонтан песка. Я рухнул лицом в грязь раньше, чем успел что-либо осознать, тело сработало само, руководствуясь только древней, как динозавры, жаждой жить.

— Перелёт! — крикнул кто-то из параллели, а потом по головам забарабанили комья земли, точно град.

Стреляли теперь каждый день, от рассвета и до самого заката. Наша артиллерия отвечала из-за параллели, и над полем висел сплошной гул, в котором мы вскоре начали различать разные голоса. Гулкое уханье мортир, сухое и злое хлопанье полевых пушек, раскатистый бас-профундо крепостной артиллерии. По ночам подключался ещё и флот, забрасывая город бомбами с рейда, и над стенами тогда поднималось красное зарево. Мемель горел, и до нас доносился стойкий запах пожарища.

Страшно было только поначалу, потом привыкли. Человек, скотина такая, ко всему привыкает, и если сначала свист над головой вжимал всех в землю, то потом страх притупился, истёрся, как кожа на наших ладонях. Потом уже начали на слух отличать перелёт и недолёт, куда летит ядро, не прерывая работы и разговора. Пригибались машинально, чтобы брызги земли падали на шляпу, а не били в лицо, и всё.

Никифор и тут отличился, начал принимать ставки, по мелочи, перелетит ли следующее ядро параллель или ляжет с недолётом, а то и вовсе — сколько раз бабахнет угловой бастион до полудня. Ставки держал в голове, выплачивал с точностью калькулятора, и вокруг него в моменты затишья собирались знатоки, важно рассуждающие о различиях мортир и гаубиц так, словно окончили артиллерийское училище.

— Вася, а, Вась, ну давай ты, чего, разочек! — подначивал он меня. — У тебя глаз намётанный!

— Я на смерть не ставлю, — ворчал я. — Отстань.

— Так не на смерть же ставим! — удивлялся Никифор, но больше не лез.

Привычка к постоянному обстрелу меня, впрочем, подвела, и довольно скоро.

Я копал, уже почти не пригибаясь, как вдруг бомба легла и зарылась в песок метрах в десяти от меня, а потом рванула. Тряхнуло так, что меня сбило с ног и приложило спиной о стену траншеи, а туры посыпались с бруствера, как спичечные коробки. Я потом весь день ничего не слышал правым ухом, а руки тряслись, как у запойного алкоголика, и я никак не мог унять эту дрожь.

И жатву свою эта осада тоже собрала. На следующий же день.

Мы углубляли колено апроши, длинное и прямое, длиннее прочих, проложенное в обход топкой низины. Поперечную насыпь, траверс, обустроить не успели. И Артемий, работавший в траншее, выпрямился всего на пару секунд, в полный рост, размять вечно скрюченную спину. Хоть и молодой, а работать всё равно было тяжело. И в этот же момент со стены ударила пушка, ядро чиркнуло по верхушке бруствера и пролетело вдоль траншеи, как серпом срезая всё, что выше уровня земли.

Его просто не стало. Был — и нету, как помелом смахнули, улыбчивого юного паренька, мечтавшего дослужиться до капральских галунов, а вместо него теперь то, на что и взглянуть страшно. Но я смотрел и не мог отвести глаз, чувствуя, как к горлу снова подкатывает кислота. Рядом жутко, по-бабьи, выл солдат, которого посекло осколками и землёй, но он-то жить будет, а вот Артемию уже ничем не помочь.

Дальше я работал, как заведённый, копал остервенело, пытаясь тяжёлой работой заглушить нахлынувшие эмоции. А вот вечером, у костра, меня догнало с утроенной силой, всё сразу, за все дни, и чавкающая жижа под ногами, и разрывы снарядов, и смерть Артемия, которого я учил мотать портянки. Я сидел, глядя в огонь немигающим взглядом, даже и не замечая, как вокруг болтаются солдаты и о чём они говорят. Восемнадцать лет было парнишке, может, девятнадцать, сопляк ещё совсем. Никодим рядом вполголоса читал заупокойную, по памяти, артель сидела в тягостном молчании, в траурном. Больше на ядра и мемельских пушкарей никто ставки не ставил.

Похоронили Артемия, вернее, что от него осталось, с утра, чуть в стороне от лагеря, на песчаном холмике, рядом ещё с десятком свежих крестов. Осада потихоньку собирала дань со всех полков, и с нашего, и с Кексгольмского, и с Вятского. Кого осколком посечёт, кого болезнь погубит, кого вот так, как нашего Артемия, сразу и насмерть. Ну, хотя бы не мучился.

Ротный писарь внёс его в списки как выбывшего, командиры расписались, и всё. Вычеркнули, как статью расходов. Расходниками мы и были, пушечным мясом.

А я всё возвращался в мыслях к тому проклятому колену, к той траншее. Плохое место там, и покою оно мне никак не давало. Фортификационная наука давно уже всё придумала, против продольного огня насыпается траверс. Просто руки не дошли его соорудить, не успели.

Той же ночью я напросился у Иваныча пойти вместе с новой сменой, пусть даже была не моя очередь копать. Вместо отдыха. Со мной пошли ещё четверо, Матвей, вернейший дружок Артемия, Егорка с Кириллом и Никодим, без лишних слов, без неуместных вопросов. К рассвету траншея была прикрыта плотной насыпью, и ядро, войди оно вдоль колена, просто увязло бы.

Утром по параллели к нам заявился инженерный поручик, серый от усталости, в грязной епанче, с грифельной доской под мышкой. У нашего колена он остановился, долго и задумчиво разглядывая получившийся траверс.

— Кто велел насыпать? Я не приказывал, — нахмурился он.

Солдаты начали переглядываться, не желая выдавать меня офицеру, но я сам сделал шаг вперёд. Чай, не за разбойное нападение ищут, за работу, а сработали мы хорошо, по вобановой науке. Комар носа не подточит.

— Виноват, ваше благородие! После вчерашнего решил траверсом прикрыть, потому что траншея повдоль простреливалась! — вытянувшись смирно, отчеканил я.

Поручик повернулся ко мне, сдвинул брови, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Я уже приготовился получать за проявленную инициативу, инициативных в армии не любят, это я ещё на срочной отлично уяснил.

— Откуда знаешь про траверс? — спросил поручик.

— Слыхал, ваше благородие! От господ инженеров! — с придурковатым видом выпалил я.

— Ладно… Толково сделано, ничего не скажешь… — устало вздохнул он. — Как звать?

— Василием! Василий Гусев, рядовой Троицкого пехотного полка, третья рота! — отчеканил я.

Инженер взглянул на меня ещё раз, словно запоминая, чиркнул что-то на своей грифельной доске и отправился дальше. Мы постояли немного, провожая его взглядами.

— Ну вот, заметили тебя, Василий, — проворчал Иваныч. — А к добру или к худу, поглядим ишшо…

К добру или нет, но траверсы с этого дня начали сыпать на всех длинных коленах, подобных этому. Для кого-то, может, лишняя работа, а для кого-то, может, спасение.

Я, между тем, спасал жизни ещё и тем, что упрямо взывал к соблюдению гигиены. Надоел уже сам себе, талдычил, как дятел, одно и то же, но жизнь в осадном лагере, тесном, скученном, грязном и потном, заставляла талдычить. Воду — только кипячёную, никаких тебе «хлебнуть из Данге холодненькой», руки после земляных работ и отхожих мест — мыть, желательно, с мылом, отхожие места — ниже по течению, подальше от жилья. В других полках уже снова начинались болезни, лазареты полнились, пусть даже Карл Францевич активно делился с другими полковыми докторами рецептом своего целебного эликсира. Сам по себе этот эликсир, без соблюдения гигиены, всего лишь солёная водичка.

Наша рота, к счастью, держалась.

Не знаю, сколько дней прошло, все они слились у меня в один долгий день с лопатой в руках, абсолютно ничем не различаясь. Апроши тонкими змейками добрались почти до самого гласиса, и работать приходилось уже под ружейным огнём со стен, защитники палили наугад, на звук, и пули только взрывали земляные фонтанчики, и к этому тоже быстро привыкли, хоть и старались не высовываться лишний раз. Бережёного Бог бережёт.

Копали там всё больше ночами, на коленях, передавая землю в мешках назад, стараясь не звякнуть лопатой об камень. Каждый чувствовал — развязка близко. Батареи и флот палили по городу нещадно, не жалея ни бомб, ни горожан, и Мемель горел. Местные тушили пожары, а после бомбардировок город горел снова.

Вскоре выпала наша очередь идти ночью на головную сапу. Ночь выдалась туманная и тёмная, и крепость молчала, даже не пытаясь огрызаться из мушкетов, молчала впервые за долгое время. Копали тихо, вслушиваясь в каждый звук, и эта тишина действовала на нервы сильнее любой канонады. Неправильная была это тишина, нехорошая.

— Эх, скорей бы уж… — вздохнул Никифор, но договорить не успел.

Где-то впереди, в темноте, раздался короткий вскрик, тут же грянул выстрел, ружейный, вспышка пронзила белесый туман и пропала, завоняло порохом, и на бруствер головной сапы обрушились тёмные тени, молча, без единого крика, как и положено тем, кто идёт в ночную вылазку за стены.

— Немцы! Вылазка! — истошно завопил кто-то из наших, и позади, в параллели, начали поднимать тревогу.

А я замер с лопатой в руках, понимая, что наши фузеи стоят в козлах в двадцати шагах отсюда.