За речкой пошли уже по-другому. Нет, в целом ничего не изменилось, впереди точно так же ехали верховые, обозы тянулись сзади, изменилось только ощущение. Даже местность тут была точно такая же, как на нашей стороне, те же поля, те же перелески, такие же чухонские деревни. Но ощущение смутной тревоги не покидало ни на минуту, пусть даже непосредственно в прусские земли мы ещё не зашли. Всё равно местность считалась враждебной, чужой.

Теперь уже все, как один, не выпускали оружия из рук, а порох и патроны берегли от сырости так, будто они были сахарными.

Даже полковничья карета передвинулась из арьергарда ближе к середине колонны, его высокоблагородие полковник Бессонов предпочёл дышать дорожной пылью, лишь бы не подвергать себя опасности. Его даже никто не осуждал. Добрая половина офицеров на его месте поступила бы так же.

Курляндия… Владения Бирона, прежде всесильного регента, а теперь опального ссыльного. Будущая Латвия, но сейчас латыши были тут, по большей части, бесправными деревенскими жителями, крепостными у своих хозяев-немцев, потомков крестоносцев. Мы проходили через латышские деревни, нищие и убогие, даже по меркам русских крестьян, нас провожали неприязненными напуганными взглядами из-за прикрытых ставень.

Само собой, ничего не жгли и не грабили, не было нужды, да и тратить на это время ни к чему. Полк двигался к Либаве, на соединение с осадным корпусом генерал-аншефа Виллима Виллимовича Фермора, чтобы оттуда двинуться уже на Мемель. И первая операция летней кампании пятьдесят седьмого года началась в полнейшей неразберихе и хаосе, командир корпуса находился в Петербурге и приказы отдавал по переписке, его заместитель, генерал Броун, службой пренебрегал и организацией похода не занимался.

Это должна была быть совместная операция армии и флота, и флот вышел раньше, а вот армия запаздывала, и мы вынуждены были теперь идти форсированным маршем.

Вскоре первоначальная тревога схлынула, как и не было, привыкли. В сущности, потому что эти земли от лифляндских ничем не отличались, всё такие же болота и перелески. За границей всё было, к удивлению многих молодых, точно так же, как и дома, и пушки пока молчали, а главной опасностью на марше пока оставались сбитые ноги.

В одном переходе от Либавы пришлось остановиться, дорога оказалась запружена обозами Черниговского и Вятского полков. Бардак, самый натуральный бардак, но восприняли мы это философски. Значит, привал на этот раз будет подольше.

Осадный корпус состоял из трёх бригад, и наш полк влился в третью бригаду под началом генерала фон Трейдена. Засилье иностранных фамилий на руководящих постах меня порой удивляло и поражало, любой авантюрист, не добившийся на родине ничего значимого, мог приехать в Россию, и тут на него смотрели бы как на светоч разума. Пресмыкание перед немцами и англичанами меня дико бесило, но так уж тут повелось со времён Петра, если не ещё раньше. Нет пророка в своём отечестве, будем призывать чужаков-варягов.

Остановились в небольшом березняке, задержаться предстояло как минимум на несколько часов, и некоторые бывалые солдаты умчались искать знакомых из других полков. Тайком, самовольно, делая вид, что просто пошли до ветру. Но всем хотелось перекинуться хоть парой слов со старыми знакомыми и сослуживцами, узнать об их судьбе, может, послушать какие-нибудь новые сплетни.

Мне пока искать было некого. Я даже внутри Троицкого полка не особо искал друзей, мне хватало моей артели, капральства. Третья рота первого батальона полностью закрывала мою потребность в общении, так что я не ходил ни к Егорову, ни к казакам Перфильева, ни к гренадёрским ротам, ни куда-либо ещё. И сейчас тоже остался. Сидел под берёзкой, вытянув гудящие босые ноги, жевал травинку, наслаждался бездельем. Словно и не было никакой войны.

— Вася! Может, в кости партейку? Или в картишки? — предложил Никифор, появившись словно из ниоткуда, как он умел.

Настроение мгновенно испортилось.

— Ждать-то долго ещё! Там у вятских фура застряла по самую ось, так ещё и переднее колесо сломалось, понял? На весь день етьбы-то, откапывать будут сейчас. Решил, понимаешь, по луже проехать…

Хочешь узнать самые свежие сплетни и новости — спроси Никифора.

— А ты чего это, друг мой ситный, за кости с картами взялся опять? — выплюнув травинку, спросил я.

Сам я, к своему удивлению, никакой тяги не испытывал. Видно, хватало адреналина и от того, что мы наконец вышли на войну.

— А тебе-то какое дело? Ты мне не батька и не мамка, — окрысился он. — Значит, надо так, понял?

— Мы договаривались с тобой, — напомнил я. — После того раза…

— Это когда было-то! — фыркнул Никифор. — Ладно, не хочешь — не играй, с Егоркой лучше сыграю.

Он поднялся и ушёл с обиженным видом, я печально посмотрел ему вслед. Ну, ничего не попишешь. Второй раз выручать уже не стану, мне и первого хватило.

Выдвинулись и впрямь только на следующее утро, и к обеду полк встал лагерем неподалёку от Либавы, рядом с соседними полками — Черниговским, Вятским и Пермским. Первая и вторая бригады тоже стояли неподалёку, но не в полном составе, поговаривали, что некоторые полки ещё даже не вышли за границу. Зато отдельная казачья бригада Краснощёкова была уже тут, и тысячи коней стремительно объедали местные пастбища.

Народа вокруг было много, и я снова взялся за ротную гигиену с упрямством барана. Где много народа — там и болезни. Особенно на подобных стоянках и на марше. И если наш Карл Францевич будет лечить заболевших плюс-минус рабочими методами, опробованными на собственной шкуре, то в других полках на это рассчитывать не стоит. Так что болезни будут наверняка, а предотвратить заражение можно уже сейчас. Благо, слушались меня почти беспрекословно, хотя бы в капральстве.

А через два дня осадный корпус генерал-аншефа Фермора выдвинулся на юг. На рассвете, пока над морем ещё висел серый туман. Теперь уже шли по-военному, всерьёз.

Впереди, в полуверсте от основной колонны, шагал авангард, гренадёрская рота с двумя полевыми пушками, ещё дальше рассыпались веером казачьи разъезды бригадира Краснощёкова. По сторонам, где местность позволяла, ехали боковые дозоры, прочёсывая каждый перелесок и каждый овраг, колонну замыкал арьергард, подгоняя отстающих и приглядывая за обозами. Боевое охранение, тут и слова такого пока не существовало, но по сути — оно и есть.

На ночёвках располагались плотнее, ближе друг к другу, лагерь выгораживали рогатками — деревянными брусьями в две сажени длиной, через которые продевались острые колья. Выставляли пикеты, назначали пароли и отзывы, спали в обнимку с фузеями. Проклятые эти рогатки весили как чугунный мост, и ладно, пока ехали они в обозе, но устанавливать их — сущее мучение. Но никто не роптал, чужая земля всё-таки. Ветераны рассказывали, что на Крым с Минихом ходили вообще чуть ли не с ними на руках, чтобы конницу встретить вовремя. Молодёжь не верила.

Слева от нас тянулись сосновые леса и болота, справа, за серыми дюнами, шумело и волновалось море. Для доброй половины корпуса, для вчерашних вологодских и пензенских мужиков, оно было первым увиденным морем в жизни, и на привалах молодёжь бегала его потрогать. Из наших Сенька первым зачерпнул пригоршню и отпил, а потом долго плевался, пока вся рота хохотала.

— Солёное! Это ж сколько соли зря пропадает, братцы! — возмущался он, а потом строил планы, как бы построить тут солеварню.

Иногда на горизонте белели паруса, наша эскадра шла параллельным курсом, и от этого становилось чуточку спокойнее.

На третий день миновали Палангу, узкую полоску польской земли, выходившую к морю и отделявшую Пруссию от Курляндии. Ничего особенного, но местные торговцы так и норовили всучить нам янтарь, жёлтый, как леденцы от кашля. Поддельный или настоящий, не знаю, за каждый камешек драли втридорога, и я брать не стал, но некоторые покупали, на обереги или сувениры.

А за Палангой у дороги стоял ещё один полосатый пограничный столб, только орёл на нём сидел уже чёрный и одноглавый. Прусский орёл. Застава была брошена, шлагбаум сломан, ставни караулки закрыты, таможня сбежала. Вот и всё, зашли в Восточную Пруссию, владения короля Фридриха, самого грозного полководца Европы.

Перед тем, как перейти границу, полки выстроили, и аудитор — не ревизор из центра, а кто-то вроде представителя военной полиции, зачитал приказание командующего корпусом. Громко, надрывая глотку. Домов не жечь, мирный люд не обижать, чужого не брать, припасы и фураж — только за плату или с распискою. За грабёж и насилие — смертная казнь. Солдаты слушали и непонимающе чесали в затылках, мол, как же так, пришли на войну, а взять ничего нельзя.

Первая же прусская деревня встретила нас звенящей тишиной и распахнутыми везде дверями.

Дома тут стояли добротные, каменные, с черепичными крышами, ровными заборами и ухоженными садами, после курляндской нищеты контраст разительный. И никого в домах. Скрипели колодезные журавли на ветру, ставни, через улицу прошмыгнула брошенная хозяевами кошка, но людей не было. Ушли всем селом, и, пожалуй, недавно, заслышав о наших казачьих разъездах.

А ещё кто-то успел тут похозяйничать до нас. По улице летел пух из распотрошённых перин и подушек, словно тополиный, сундуки выворочены и распахнуты, у корчмы лежит разбитая бочка. Кто прошёлся — казаки, дезертиры или местные разбойники, хрен его разберёт. Война ещё толком не началась, а грабёж уже тут как тут.

Дальше деревни пошли уже более населённые и обжитые, не все смогли или захотели убежать. У дверей собственного дома стоял старик со шляпой в руках и кланялся проходящим мимо офицерам, мелко и ненатурально, из-за прикрытых ставень виднелись перепуганные лица, бабьи, детские. К дверям кирхи был прибит печатный лист, написанный на русском и на немецком — жителям обещали безопасность, только ведите себя смирно, но верили этому не шибко.

Как выяснилось через пару дней, опасались не зря. На большом привале мимо нашего костра профос с конвоем провёл двух солдат Вятского пехотного полка, взятых с поличным. У одного сыскались золотые бабьи серьги, у другого — серебряные ложки, и наутро их обоих прогнали через строй. Безразличное вжиканье шпицрутенов и сдавленные стоны возвращали меня к неприятным воспоминаниям, и я не смотрел на экзекуцию, хотя приказано было смотреть. Но внушение было понятное, приказ насчёт грабежа оказался не пустым звуком.

Внушение, похоже, дошло только до меня.

На следующей днёвке полк встал на окраине большой полупустой деревни, и я, по своему обыкновению, пошёл смотреть колодцы. Пригодна ли местная вода для питья и не накидали ли в колодец местные жители какой-нибудь гадости. Возле крайнего двора меня окликнули.

— Вася! Вась! Погоди! — зашипел знакомый голос, и я обернулся, глядя, как из-под плетня вылезает Никифор с мешком в руках.

Мешок шевелился. И тихонько гоготал.

— Ты где это взял? — тихо спросил я, заранее зная, каким будет ответ.

— Купил! — сказал Никифор с самой честной из своих улыбок.

Договорить он не успел. Из-за угла, как чёрт из табакерки, вылетел прапорщик Жохов с двумя усталыми патрульными за спиной. Молодой Яков Андреич за время похода полюбил охоту за нарушителями, и, кажется, такую возможность упустить попросту не мог. С патрульными мы обменялись едва заметными кивками, перед прапорщиком вытянулись смирно.

— А ну, стоять! Это у вас что? — Жохов ткнул пальцем в мешок.

Пернатая сволочь возмущённо загоготала, и Никифор неловко попытался завести мешок за спину.

Никифор побледнел и открыл рот, набрал воздуха, чтобы наплести какой-нибудь ерунды с три короба и загреметь под раздачу. Я незаметно, но ощутимо ударил его локтем в ребро.

— Гусь, вашбродь! — гаркнул я Жохову в лицо. — Куплен за две копейки у местной жительницы! Дозвольте доложить, хозяйка гуся продала, а сама ушла, к родне, надо полагать!

— Такточн, ваше благородие, за две копейки! Больно гусь хорош! — подключился Никифор.

Жохов прищурился, поглядел на меня, на Никифора. Не верил ни на грош, но и предъявить нам нечего. Хозяев нет, потерпевший сидит в мешке и гогочет. На лице юного прапорщика ясно было написано желание гуся конфисковать, а нас — наказать, но честно купленное не конфискуешь, да и наказывать нас, по существу, не за что.

— Смотрите у меня тут… — фыркнул Жохов. — Поймаю на грабеже — три шкуры спущу. Шагом марш в роту!

И ушёл дальше выискивать правонарушения, злой, как доберман.

— Две копейки, значит, — хмыкнул я, когда прапорщик и его сопровождающие скрылись за поворотом. — Веди, показывай, где брал.

— Да ты чего, Вась! Вот те крест, двор пустой был! — заёрзал Никифор. — Всё одно гуся или казаки бы спёрли, или ещё кто!

— Веди, говорю, — упрямо сказал я.

Двор и правда на первый взгляд показался брошенным. Двери распахнуты, во дворе беспорядок, словно хозяева уходили в спешке, хватая только самое необходимое. Вот только на печке обнаружилась глухонемая старуха в белом чепце, злобно буравящая нас маленькими глазками. Я попытался заговорить на русском, на немецком, но ничего не вышло, и в итоге я просто положил на стол две копейки, которые выгреб из кармана. Взгляд старухи немного потеплел, и я счёл нашу сделку удавшейся.

— Сдурел? — ахнул Никифор, будто я эти копейки забрал у него из заначки. — Деньгами разбрасываешься? Ей всё одно со дня на день помирать!

— Гусь теперь точно купленный, понял? В точности как я Жохову доложил. А ты мне теперь две копейки должен, усёк? — тихо сказал я.

Никифор простонал что-то невнятное, ещё крепче прижимая к себе мешок.

Зато вечером артель ужинала жареным гусем. Ощипали, выпотрошили, зажарили над углями, и Тимофей Иваныч делил на всех, по-честному, по-братски. Сожрали всё, обглодали до последней косточки, а вытопленным жиром заправили кашу. Запах над костром стоял такой, что приходили даже из соседних батальонов, просто подышать.

— Вот это я понимаю, трофей! — осклабился Сенька. — Славная виктория, братцы! Виват Никифору!

Я о своей роли тактично умолчал. Не поймут. Гусь оказался вкуснее абсолютно всего, что я ел за последние несколько месяцев. Хоть ворованный, хоть купленный.

— В другой раз, Никифор, умнее будь, понял? — обгладывая ножку, сказал Иваныч. — Поймают как вора, я офицеров дожидаться не стану, сам тебя выпорю, как сидорову козу.

— А если не поймают? — с вызовом спросил Никифор.

— Вот ты и не попадайся, — усмехнулся капрал.

В последний переход выступили ещё затемно. Дался он тяжелее прочих, дорога стала хуже, ноги вязли в песке, обозы застревали в глубоких колеях. Пушки то и дело приходилось выволакивать на руках, со злыми матерками. Полк торопился, это чувствовалось во всём, но спешка эта беспокойства не вызывала.

К полудню вышли к опушке соснового леса, дорога поднялась на пологую дюну, и голова колонны вдруг встала, как вкопанная, а по рядам прокатился сдавленный вздох, как эхо. Мемель. Дошли.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть за гребнем хоть что-нибудь. Впереди, за дюнами, стояли серые стены, поросшие травой бастионы, островерхие кирхи, крыши с красной черепицей и старый орденский замок с приземистой башней. На море белели паруса, наша эскадра всё-таки обогнала нас и дошла раньше. Оттуда, с моря, вдруг раздался глухой раскатистый удар, бахнула далёкая пушка, первая для меня на этой войне.

А передо мной лежала первая настоящая крепость на моём пути.

Мемель.