Смотр перед выступлением прошёл как по маслу. У меня всё было готово ещё с осени, образцовый порядок во всём, как в аптеке. Я отправлялся на войну, и отчаянно хотел на этой войне выжить, а потому делал всё возможное, чтобы проскочить целым и невредимым.

От шальной пули или осколка нашитые бирки и блестящие пряжки меня не спасут, но старая солдатская аксиома гласила, что солдат без бирки — что баба без дырки, и я старательно наводил порядок в своих вещах и амуниции, так что ни Климов, ни сам капитан Далевский не смогли ко мне прицепиться.

А вот остальным досталось на орехи, особенно от фельдфебеля, который вдруг сделался особенно лютым, видимо, в преддверии боевых действий.

Солнце порой пригревало уже почти по-летнему, и в мае тысяча семьсот пятьдесят седьмого года Троицкий пехотный полк выдвинулся на соединение с другими частями.

Как водится, под звуки оркестра, гордо вскинув головы, печатая шаг по мостовой. Девушки, конечно, в воздух лифчики не бросали, но провожали горестными вздохами, а то и со слезами на глазах. За время пребывания на зимних квартирах многие бравые парни закрутили с местными вдовушками и девицами. Были и у меня несколько возможностей, но вся энергия уходила на тренировки. Банально не до того.

Прошли через всю центральную улицу, с тяжёлыми ранцами за спиной и фузеями в руках, под звуки марша и барабанный бой. Прощаться с этим лифляндским городком оказалось труднее, чем я думал, за полгода я успел обжиться здесь, привыкнуть к местному говору, обзавестись знакомствами, кое с кем даже подружиться. Герр Шустер даже бесплатно подлатал обувь всей нашей артели перед маршем. Мы ему тоже помогли с мелким ремонтом дома, так что были в расчёте, но всё равно — приятно.

Перед самым выходом меня завалили работой сослуживцы. Тому почини, этому письмо домой напиши, прошение, рапорт или ещё что-нибудь. Всё, как обычно, в последний момент, в жуткой спешке, срочно, как будто у нас и не было почти восьми месяцев на все эти дела.

Никому не отказывал, деньги перед походом совершенно не лишние, учитывая, что маркитантки взвинтят цены, едва мы отойдём от города хотя бы на версту. Но порой работал и бесплатно, за спасибо или за будущую услугу, так, например, Никодиму снова написал письмо на малую родину, а Трифону полностью заменил сломанный замок на фузее, так, чтобы ему не влетело от унтеров.

Никодим в своём письме даже упомянул меня, что удивительно. Дескать, вот, настоящий друг, старший товарищ, и он даже немного стеснялся, пока это диктовал. Мне, пожалуй, было приятно такое слышать.

И теперь мы топали с ним плечом к плечу к городским воротам. Настроение почти у всех было приподнятое, бодрое, а вот у меня — не очень. Потому что в ночь перед выступлением случилось кое-что, что я потом ещё долго невольно вспоминал.

Спать легли рано, отбой сыграли ещё засветло, потому что подъём, наоборот, планировался ранним, но сон почти никому не шёл. Вся артель ворочалась, вздыхала, кто-то шёпотом разговаривал, кто-то в десятый раз укладывал ранец. Последняя ночь под крышей, у печки, потом будет только сон на земле и небо над головой. В лучшем случае — палатки.

И тут где-то за окном закричал сыч. Совсем близко, может, на нашей же крыше.

Звук этот, пронзительный, надрывный, ни с чем не перепутать, будто бы кто-то плачет по покойнику со всем отчаянием одинокой вдовы. Сыч голосил, как в последний раз, и разбудил даже тех, кто всё-таки сумел уснуть.

Изба замерла на миг, а потом солдаты начали садиться, осеняя себя крестным знамением.

— Ох, свят, свят… — пробормотал Никодим, мелко и часто крестясь. — Быть в доме покойнику… По мертвецу кричит…

— Типун тебе на язык, дурачина, — сердито проворчал Косой.

— Он, может, по хозяину плачет, — выдал Сенька. — Да и домов-то здесь не один десяток. Может, и не к нам это вовсе.

— Дурак ты, Сенька, — проворчал Григорий. — Примета дурная. Это ж надо, перед самым походом…

— А ну, раскудахтались, бабы! — зарычал Иваныч в темноте. — Спать ложитесь, не то будет вам примета!

Но сыч продолжал кричать, и в доме висело тягостное, суеверное молчание, уничтожающее боевой дух на корню. Я лежал, слушал, и наконец не выдержал.

— Да ладно вам, братцы, — сказал я нарочито бодрым голосом. — Это сыч домовой, он мышей ловит, а не по мертвецу рыдает. Весна, он весной себе подружку ищет, зовёт так. Вон как разорался-то, героя из себя строит, мышелова, точно Сенька перед городскими девками.

В темноте прокатились сдавленные смешки. Сенька и впрямь всю зиму только и делал, что распушал хвост перед хорошенькими вдовушками и девицами. Герру Шустеру повезло, что он жил бобылем, не то его жене пришлось бы туго.

— Да ну тебя, Василий, — обиделся Сенька.

— А почём знаешь, что он так подружку зовёт? — спросил Егорка.

— Так я с детства птиц наблюдаю, — ответил я. — Сыч — птица полезная, мышей душит почище иной кошки. А приметы ваши — бабкины сказки. Спите лучше.

Сработало, артель мне поверила. Моё всезнайство, спокойное, высказанное уверенным тоном, успокоило народ не хуже пустырника с валерианой. Поворчали немного, да начали укладываться обратно, а сыч покричал ещё немного и умолк. То ли полетел на охоту, то ли нашёл наконец подружку.

А я лежал без сна и думал, что всё-таки соврал насчёт приметы.

Пусть сыч и не при делах, у меня своя примета, и зовётся она — Гросс-Егерсдорф. Август, кажется, возле прусской деревни на нашу армию нападёт вражеская армия, подловит на марше. Пруссака здесь боятся, армия Фридриха пока что кажется непобедимой. Да, Гросс-Егерсдорф станет первой победой над пруссаками, но всё равно — кровавой и, что самое обидное, бесполезной. Апраксин уведёт войска назад, бездарно сливая все достижения, русская кровь будет пролита зря.

А крови будет пролито много. И я более чем уверен, даже в нашей артели будут потери.

Уснуть я так и не смог. Встал тихонько, вышел на двор, сел на крылечко. Ночь стояла тёплая и ясная, майская, и в такие ночи даже не верится, что где-то там идёт война и стреляют пушки.

Скрипнула дверь за спиной. Я даже не обернулся, не шелохнулся, глядя на звёзды. Рядом на ступеньку опустился Никодим, в накинутом поверх исподнего кафтане.

— Что, не спится? — спросил я.

— Не спится, — кивнул он.

Помолчали немного. Он вышел за мной не просто так, я это чувствовал, но торопить не стал. Должно быть, что-то важное.

— А ты, Вася, и вправду в приметы не веришь? — спросил он.

— Нет. В себя верю, в порох сухой, клинок наточенный, в Божью помощь, — ответил я. — А суеверия — грех, тебе это любой батюшка скажет.

— Грех, а всё равно боязно… — вздохнул Никодим.

Снова замолчал, глядя куда-то на звёзды.

— Василий… — сказал он наконец. — Ты матушке моей письмо писал… Складно у тебя выходит, душевно. Ты это… То есть… Ежели случится со мной чего… Ну… Ты отпиши ей сам, хорошо? Помру если, напиши, что легко помер, не мучился, легко к Богу отошёл… Соврёшь даже если, Бог простит, во благо та ложь будет… Ей так легче будет…

— Ты это кончай, Никодим, — фыркнул я. — Ничего с тобой не случится. Сыча наслушался? Живой будешь, сам отпишешь, отслужишь, вернёшься потом домой, обженишься, деток нарожаешь, хорошо всё будет, понял меня?

— Дай-то Бог… — вздохнул Никодим. — А ты всё ж пообещай. Вдруг чего… Мне спокойнее так будет. Не трудно же тебе.

— Не трудно… Обещаю, напишу, — сказал я. — Но ты учти, не понадобится это.

Он сразу же просветлел, просиял.

— Вот и ладно, — ответил он. — Тогда и я тебе обещаю. Ежели с тобой чего случится, молиться за тебя буду. Покуда жив. А то ведь за тебя и помолиться-то некому…

Я почувствовал вдруг, как у меня в горле перехватило. Он сказал наугад, без какой-либо задней мысли, и попал в самую точку. Некому. Что в этом веке, что, по правде говоря, в том.

— Спасибо, брат, — только и сумел выдавить я.

Никодим улыбнулся, коснулся моего плеча, поднимаясь с крыльца, и ушёл спать, а я остался сидеть и думать.

Мысль, которую я гнал от себя прочь всю зиму, теперь навалилась и накинулась с удвоенной силой. Мысль о том, что я знаю, чем кончится битва у Гросс-Егерсдорфа, знаю, как победу выбросят псу под хвост. Знаю и молчу. Армия умоется кровью, победит врага, прежде считавшегося непобедимым, а лампасы в высоких кабинетах решат, что надо отступить и бросить плоды победы. И я ничего не могу с этим поделать.

Предупредить? Но кого? Каким образом? Я прокручивал эти мысли и так, и этак, раз за разом, пытаясь отыскать хотя бы одно решение, хотя бы его смутную тень, но не находил. Написать фельдмаршалу Апраксину? Анонимка о том, что пруссак атакует внезапно, на марше, до него даже не доберётся, в лучшем случае её прочитает адъютант перед тем, как растопить ею печь. А если и прочтут, то что подумают? Что написавший это письмо находится в сношениях с неприятелем, и искать станут не фельдмаршала Левальда, а шпиона. Тут и слух про «сына Петра» ляжет козырной картой, вот он, готовый самозванец, в сношениях с врагом. По мне и так давно дыба плачет, так что я не желал сам на неё залезать.

Такое знание само по себе ничего не стоит. Не сумею обосновать, не сумею убедить, и оно сыграет мне только во вред. Всё, что я мог — это готовить тех, кто будет стоять со мной в одном строю, плечом к плечу, и готовиться сам. Свою артель, капральство. Перенимать воинскую науку, передавать её другим. Капля в море, но иногда даже её достаточно, других вариантов я попросту не видел.

Спать ушёл я перед самым рассветом, прикорнув едва ли на часик.

А утром, перед самим выступлением, на городской площади отслужили молебен. Полк стоял в полном составе, без шапок, и батюшка в золотой ризе ходил вдоль строя и кропил святой водой всех, а дьячок густым раскатистым басом выводил великую ектению. Пособити и покорити под нозе их всякаго врага и супостата, Господу помолимся.

Холодные брызги святой воды долетели и до меня, стоящего в третьем ряду. Я стоял, склонив непокрытую голову, и думал о том, что победа будет, обязательно будет. Но какой ценой. И что останется от этой победы к зиме.

Батюшка, проходя мимо, задержал на мне взгляд, совсем немного, и в этом взгляде мне почудилось нечто вроде понимания, хотя вряд ли он мог понять мои терзания. Просто запомнил приметного солдата, которому велел держать язык за зубами.

А потом оркестр, парад, вздыхающие девицы, городские ворота и город остался позади. Начался марш, ещё один, и в этот раз он давался не в пример легче осеннего. Дорога сухая, солнышко ласково пригревает, весенний ветер треплет косицы. Май, всё-таки, не октябрь. Да и мы уже не те. Осенью мы сами смотрели, как бывалые солдаты идут, как обустраивают привал, как организуется марш, и учились. Теперь сами учили других.

На первом же большом привале я подошёл к Артемию, который, морщась и шипя, стаскивал ботинок.

— А ну-ка, ногу покажи, — затребовал я.

Парень стащил ботинок, начал разматывать сбившуюся сырую портянку. Стёр ещё не до мяса, но пузыри уже надулись. И он был в этом не одинок, очень многие сейчас занимались тем же самым.

— Ну ёлки-моталки, кто ж так портянки носит… — вздохнул я. — Прокалывать не вздумай. Смотри, вот так ногу ставишь, этот край сюда… Чтоб ни единой складки, понял? А то ещё больше натрёшь. Давай, сам.

Артемий перематывал, стиснув зубы. Со второго раза получилось даже неплохо, остальные новенькие тоже перематывали, косясь на меня. Пошла наука.

— Ишь ты, дядька выискался, — крякнул Иваныч, проходя мимо. — Сам-то ещё годок, сам недавно портянки жевал.

— Вот не надо, Тимофей Иваныч, портянки я сразу умел мотать, — возразил я.

— Это ж где барчуков портянки мотать учат… — усмехнулся капрал и пошёл дальше, привычно оглядывая своё хозяйство.

Шли быстро, ходко, по двадцать пять вёрст в день, а то и больше. Полк растянулся по пыльной дороге длинной змеёй, авангард с разведчиками, батальоны, обоз, в конце — увязавшаяся за полком шушера из проституток и маркитанток, что в принципе одно и то же. Я снова шёл в колонне, глотая пыль, поднятую первой и второй ротами, только пыль теперь была совсем другая, майская, пахнущая разнотравьем и берёзовой пыльцой. По вечерам, как обычно, разводили костры, варили кашу, а Сенька без умолку травил байки про то, какие в Пруссии девки и какое там пиво, хотя сам ни того, ни другого сроду не видел. Косой изредка напевал песни, Никодим читал вслух Псалтырь, тихо, для себя, но вокруг него неизменно собиралась небольшая компания, просто послушать. Я тоже слушал, под его размеренный говорок хорошо думалось.

Куда отправился полк — уже не спорили, было и так понятно, в Пруссию. К морю, к границе. Бывалые солдаты по вечерам делились боевым опытом у костров, рассказывали про то, каков пруссак в бою, пересказывали слухи и истории. Про то, как Фридрих наподдал австриякам при Лобозице осенью, про то, как Фридрих побил цесарцев под Прагой и обложил город, про его прошлые победы над саксонцами и поляками, и так далее. Прусский король считался непобедимым, чуть ли не новым Македонским, и разговоры эти изрядно подкашивали боевой дух.

— Ну, братцы, рано вы горюете, — весело подначивал я. — Как прадеды наши немцев били, так и нам пора пришла, а что мы, пруссаку не наподдаём, что ли?

— Эх, нет, Вася, у них наука военная, — мрачно отвечал Андрейка Косой. — Передовая наука-то.

— Нешто мы головой под лавку родились? На каждую хитрую задницу найдётся хрен с винтом… — скалился я, пытаясь хоть как-то взбодрить людей.

Вроде помогало. Но я знал, что лучшим лекарством от этой робости и неуверенности будет только победа, чтобы все увидели, что пруссаки — это не чудо-богатыри, а такие же люди из плоти и крови, только говорящие по-немецки. И дерутся они ничуть не лучше других.

Собственно, Фридрих против настоящего противника-то и не воевал. Австрийцы — вояки никудышные, саксонцы и прочие цесарские княжества тоже. Прусский король выбрал себе один излюбленный тактический приём, и этого пока хватало, чтобы побеждать, а приём этот назывался — косая атака. Упорно бить во вражеский фланг. А если человек использует только один приём для драки, нет никаких проблем подобрать к нему ключик и свести преимущество в ноль.

Через три дня марша мы вышли к границе империи.

Ничего особенного, мелкая речушка в ольховых кустах, бревенчатый мостик, пограничная застава перед мостом. Караульная изба, эрзац-шлагбаум из верёвки, да полосатый столб с потемневшим от времени двуглавым медным орлом. Дорога за мостом продолжалась точно такая же, и всё-таки — другая. Чужая.

Колонна подтянулась, сжалась, и начала пересекать границу, рота за ротой, обязательно шагая вразнобой. Пограничники — инвалиды, отставники, стояли навытяжку, провожая нас не то завистливыми, не то жалостливыми взглядами.

Формально за речкой была ещё не Пруссия, Курляндское герцогство, где формально правил ландтаг в отсутствие непосредственно герцога, но фактически слушался он приказов из Петербурга. Прусская земля лежала ещё дальше, в нескольких переходах на запад, но для меня черта прошла здесь, под двуглавым орлом. Кончилась империя, кончился тыл, кончилась спокойная, мирная жизнь. Дальше будет война, как её не назови.

Я вступил на мост в общем строю, скользкие брёвна гудели и качались от наших шагов. Внизу безымянная речка мерно несла свои воды к Балтике, серая трясогузка качала хвостом, сидя на мокрых камнях, и им не было никакого дела до европейской политики, большой войны и императоров.

Колонна пошла дальше, на юго-запад, к чужим рубежам. Впереди лежала Пруссия. И Гросс-Егерсдорф.