Перед походом в штаб меня всем капральством привели в порядок. Артемий даже одолжил мне камзол с кафтаном взамен моих, штопанных. Штиблеты начищены, пряжки сверкают, тесьма и бант белоснежные, хоть сейчас на парад к императрице.

Вот только аудиенция меня ждала совсем не в Зимнем дворце. И не с дщерью Петровой.

Штаб Троицкого полка временно расположился в здании местной гимназии, и до него я дошёл в компании фельдфебеля Климова и сержанта Белова. Перед дверью в кабинет Рамзая мы остановились, и оба осмотрели меня с головы до ног, точно на утреннем осмотре.

— Так, Гусев, сочинять ничего не вздумай, говори, как на самом деле и было, — инструктировал Климов. — Отвечай коротко, когда спросит, без спросу не лезь, перечить не вздумай. Понял?

— Так точно, понял, — кивнул я.

— Ну, с Богом, — напутствовал Климов и сержант постучал в дверь вместо меня.

Изнутри донёсся скрипучий голос премьер-майора, а я почувствовал, как внутри всё смерзается в ледяной комок. Робел, как школьник с невыученным уроком.

— Заходите! — крикнул Рамзай, и сержант Белов распахнул передо мной дверь.

Я зашёл строевым шагом, на негнущихся ногах.

— Ваше высокоблагородие! Рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я, находя спасение в уставных формулировках.

Премьер-майор даже не шелохнулся, погрузившись в бумаги. Я стоял, вытянувшись смирно, и ждал, пока он обратит на меня внимание. Кабинет у него был аскетичный, строгий. Ничего лишнего, белёные стены, стол, пара стульев, массивный шкаф, бронзовые канделябры.

Он наконец отложил перо, сел прямо на стуле, посмотрел на меня внимательным долгим взглядом. Я посмотрел в ответ, точно так же, пытаясь понять, замешан он всё-таки в казнокрадстве или это только мои домыслы.

— Так-так-так… Откуда же ты такой у нас взялся… — медленно проговорил он.

Вопрос был скорее риторический, нежели обращённый ко мне, так что я не стал отвечать. Просто изучал собеседника, нечасто снисходившего до разговора с кем-то из нижних чинов. Холёное породистое лицо, тщательно завитые букли на белоснежном парике, застывшее надменное выражение, словно вырезанное скульптором, идеально чистый мундир. Внешне он мог казаться образцовым офицером, честным служакой, фанатом дисциплины, но вот нутро у него точно было с гнильцой.

— Весь город только о вас и судачит, — хмыкнул он, продолжая меня разглядывать, словно музейный экспонат. — Признаться, на моей памяти такое впервые.

На моей тоже. Но я промолчал снова, помня напутствие фельдфебеля.

— Ты убил тех двоих? Отвечай, — резко произнёс он.

— Так точно, ваше высокоблагородие, убил, — ответил я. — Я защищ…

— Почему третьего пощадил? — перебил он меня. — Он тебе что-то дал? Пообещал? Потребовал?

Я опешил. И в самом деле, прояви я чуть меньше гуманизма, никаких проблем бы не возникло. Трупы нашли бы утром, и на меня никто даже и не подумал бы. Никаких свидетелей случившегося, кроме того грабителя, не было, так что здесь моё слово против его.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, он безоружный был, — сказал я. — Дубинки-то он лишился, вместе с пальцами…

— Вместе с пальцами… — передразнил премьер-майор сварливо. — Вот надо же было… Заварил ты кашу, солдат.

Он встал, стряхнул с мундира несуществующие пылинки, прошёлся по кабинету, посмотрел в окно, за которым белело морозное зимнее утро. По его позе читалось, что он напряжённо размышляет, что же со мной делать.

— У Клеркера в тот вечер что делал? — вдруг переменил он тему, и я снова замер, как кролик перед удавом.

Одна ошибка — и всё. Конец.

Думаю, Климов не зря предупреждал меня ничего не сочинять. Рамзай казался достаточно проницательным и умным человеком, чтобы почуять ложь, даже больше, он наверняка всех заранее подозревает во лжи. Так что придётся обходиться полуправдой.

— Помогал с канцелярией, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Ротные списки переписывал.

Правда? Чистейшая.

Рамзай снова посмотрел мне в лицо, прищурился. Я стоял с самым честнейшим видом, с покер-фейсом, абсолютно ничего не выражающим.

— Допустим… — пробормотал он.

Подозревает? Или знает наверняка и проверяет? Или он вообще не замешан в этих схемах? Я так и не мог определиться. С одной стороны, его положение позволяет воровать в космических масштабах. С другой стороны, он дворянин, педант, фанат строгой дисциплины, установленного порядка и правил.

Мне вспомнились вдруг посадки казнокрадов из моего времени, громкие, с помпой, с конфискацией миллионов в коробках из-под обуви. Рамзай не походил ни на одного из тех жирных негодяев, способных потратить украденное только на золотые унитазы и новые джипы. У Рамзая имелись свои понятия о чести и о том, что правильно. Пусть и несколько извращённые.

— А ведь мы, пожалуй, с тобой ровесники, Гусев, — хмыкнул премьер-майор. — Как тебя по батюшке?

— Василий Петрович, — ответил я.

Рамзай вдруг нахмурил брови, вглядываясь в моё лицо.

— Петрович, говоришь? Ладно… Признаюсь, думал я тебя магистрату отдать, — сказал он, усаживаясь обратно за стол. — Но не простят мне этого, не простят… И магистрат не простит, но эти ладно, весной уже расстанемся. А в полку нам ещё служить и служить…

Я продолжал стоять смирно, дожидаясь окончательного решения.

— Клеркеру с чем помогал — забудь, пусть сам разбирается, — тихо произнёс премьер-майор. — Помогать ему больше не станешь, чтобы тебе по городу ночами не шастать. Магистрату тебя не выдадим. Но и сам не нарывайся больше, а то больно уж не везёт тебе на лихих людей. Понял меня, Василий Петрович?

Сердце пропустило удар. Он, можно сказать, признался сам. Косвенно, но признался. Иначе про помощь Клеркеру и не говорил бы.

— Так точно, ваше высокоблагородие, понял, — произнёс я.

— Ну, раз понял, то ступай, — хмыкнул премьер-майор.

Вышел я, опять же, на деревянных ногах, строевым шагом. Внутри всё бушевало, но внешне я старался сохранять спокойствие. Я даже и не знал, что теперь делать. Рамзай меня спас, но точно не из личной симпатии или благородства, за этим жестом я видел только холодный расчёт. Нам и в самом деле ещё служить и служить в полку, и офицеры просто не поняли бы, выдай он меня магистрату. Но и намёк был предельно понятен. Молчишь, значит, живёшь дальше. Нарываешься — сам виноват.

— Ну что? — выдохнул фельдфебель, едва я закрыл дверь кабинета за собой.

— Не выдаст, — сказал я пересохшими губами.

— Фу ты, ну ты… — чертыхнулся Климов. — Я уж думал, всё, пропал солдат…

Я сумел только покачать головой.

— Разве можно, своих-то выдавать… — сказал Белов.

Суд в итоге закончился ничем.

То есть, для меня он кончился благополучно, алиби моё подтверждал подпоручик Клеркер, офицер и дворянин, и против такого слова неудачливого ночного грабителя не стоили ничего. Меня оправдали, целиком и полностью.

И тут я понял, почему именно. Рамзаю просто не нужна была шумиха вокруг меня. Долгие разбирательства, разговоры, может быть, даже проверки с ревизиями, кто-то любопытный наверняка бы докопался до того же, до чего и я. Так что Рамзай не дал этому делу ход, влепил формальный выговор за нарушение распорядка и отпустил.

Так что особой радости от того, что всё благополучно разрешилось, у меня не было. Только новая головная боль.

Я так и не мог решить, что делать с раскопанной тайной.

Теперь передо мной лежали два пути, и оба скверные. Трусливо спрятать голову в песок, забыть всё, как страшный сон, как мне и советовал премьер-майор. Либо же копать дальше, разобраться, кто ворует, собрать доказательства, предоставить их… А кому? Рамзаю, который сам — главный подозреваемый? Бессонову, Мейендорфу? А поверят ли они слову простого солдата? И доживу ли я вообще до этого момента?

Здравый смысл упорно твердил — забудь всё это, в армии воровали, воруют, и будут воровать, независимо от того, воюют сейчас каменными дубинами, фузеями или ядерными снарядами. Но что-то внутри не давало мне просто так взять и отступить. Не благородство, скорее, простое упрямство, злость. Отвернуться было бы правильно. Но я просто перестал бы себя уважать.

Так что я решил сначала прощупать почву, разузнать всё, осторожно, издалека.

Это оказалось несколько сложнее, чем я думал. Поначалу я долго ходил вокруг да около, расспрашивал солдат, унтеров, как будто бы на отвлечённые темы, но к сути вопроса приблизиться не удавалось.

В итоге плюнул на приказ комбата и снова напросился помочь Клеркеру. Тот только обрадовался — скучная рутинная бухгалтерия его тяготила, подпоручик тянулся к более возвышенным материям. И, сидя над бумагами, я понемногу закидывал удочки.

— Ваше благородие, а вот тут не сходится, — в конце концов я начал уже прямо тыкать подпоручика носом. — По старому списку выдано будто бы. А ведь полк-то меньше стал.

— Да? Ну ты поправь, значит, ошибка закралась, видать, — рассеянно пожимал плечами он.

И всё. Ни тени подозрения, ни намёка на то, что он понял, о чём речь. Я пытался и так, и этак, про фураж, про амуницию, уже и до денег дошло, но всякий раз натыкался на искреннее непонимание. Серафим Стефанович витал в облаках, и скучные ряды цифр приводили его в уныние. Он смотрел, но он не видел.

С одной стороны, это хорошо, Клеркер совершенно точно чист, ни в чём не замешан. С другой стороны, толку от него — как с козла молока. Такой союзник мог даже навредить, так что посвящать его напрямую нельзя. Подпоручик был честен, но болтлив и неосторожен, и одно неверное слово может подвести нас обоих под монастырь.

Так что попытка добиться помощи от подпоручика закончилась ничем. Я остался один на один с этим опасным знанием, без союзников и веских доказательств, и, немного поразмыслив, решил пока затаиться, отложить это дело на потом. Не забыть, как приказывал Рамзай, а просто отложить. До лучших времён.

Вместо этого я принялся за учёбу.

Как только бок зажил и на месте раны остался только длинный белесый шрам, я насел на Григория. Уж кто, а он знал толк в поножовщине. Стычка с грабителями показала мне, насколько я уязвим, и мне это не нравилось, значит, это нужно было исправить как можно скорее, и лучшего времени, чем зимовка с её вынужденным бездельем, даже и представить было нельзя.

— Научи меня, Григорий, ножом работать, — потребовал я. — Ты умеешь, я видел.

Григорий поднял на меня тяжёлый взгляд, помолчал.

— А тебе-то зачем? Ты, вон, головой воюешь, — хмуро произнёс он.

— Чтобы снова зашивать не пришлось, — сказал я. — В долгу не останусь.

Он был одним из немногих в роте, кто вообще никак не пользовался моими услугами. Писем никому не писал, за оружием своим следил сам и вообще не любил, когда кто-то другой трогает его фузею или тесак. Так что отплатить мне ему было нечем, разве что деньгами, но и денег ему хватало.

— Ну пошли, воин, покажу кой-чего… — хмыкнул он.

Взялся он за меня всерьёз, без всякой жалости, гонял до седьмого пота на заднем дворе, показывая, как правильно стоять, как держать нож, как бить исподтишка. Как использовать всё, даже самые подлые методы — удар в колено, песок в лицо.

— Забудь ты всё, это тебе не экзерциции! — рычал он, снова бросая меня в снег. — Тут правил нет, либо ты убьёшь, либо тебя, и лучше бы — первым ударом! Насмерть бей, сразу же, про жалость забудь!

Жестоко, но действенно. И я впитывал эту науку, как раньше впитывал основы сопромата.

Взялся я и за шпагу. Настоящему благородному фехтованию, дестрезе и другим техникам, учились офицеры. Но кое-какие азы можно было перенять и нижним чинам, благо, умельцев хватало. Тут мне помог старый фельдфебель Климов, который, узнав, что я целыми днями пропадаю на заднем дворе, отрабатывая приёмы и удары, проникся ко мне неожиданной симпатией. Видать, нечасто ему попадались рекруты, добровольно желающие освоить ратное дело.

Служить он начинал чуть ли не при Петре Великом, и различных уловок и ухваток знал великое множество, так что он в какой-то момент просто пришёл ко мне на задний двор и молча глядел, как я колю тесаком мешок, набитый соломой.

— Локоть далеко выставляешь, — через пару минут наблюдений сказал он. — Смотри, как надо.

И показывал, скупо, точно, пользуясь своим полувековым опытом. Как держать клинок, как двигаться, как беречь себя в свалке боя, когда строй ломается и уже нельзя опереться на плечо товарища. Я слушал и мотал на ус.

Так и потекли короткие зимние дни. С утра — служба, муштра, наряды, с вечера — учёба и мелкие подработки. Я не щадил себя, понимая, что тяжело в учении — легко в бою, чем больше пота прольётся сейчас, тем меньше крови я пролью, когда дело дойдёт до реального боя. Уставал так, что к вечеру просто валился с ног, но был доволен. Так и время летело гораздо быстрее, и для глупых мыслей просто не оставалось места.

А потом я заметил взгляды.

На меня снова глядели по-новому, странно. Косились, перешёптывались, и не только в роте, а по всему полку. Одни глядели с любопытством, другие — с опаской, третьи — с какой-то странной почтительностью, будто не знали, как теперь со мной держаться.

Я насторожился, и как только выдался подходящий момент, выловил Сеньку для разговора один на один — этот балабол первым узнавал все полковые слухи и язык за зубами держать не умел.

— А ну, Сенька, колись, — сказал я ему. — Чего это на меня так пялятся все?

Он замялся, отвёл взгляд, заёрзал.

— Да я-то откуда знаю, Вась…

— Сенька… — понизил я голос. — Вот кого ты сейчас пытаешься нашутить?

Он вздохнул и посмотрел на меня исподлобья, заискивающе.

— Ладно, не серчай только… Болтают… Ну, брешут, ясное дело… — сбивчиво начал он тихим голосом, почти шёпотом. — Болтают, будто ты роду непростого… Царского будто роду.

Я моргнул. Чуть не упал там же, где стоял.

— Чего… — выдохнул я.

— Ну… Сказывают, будто ты это… Байстрюк царский, самого Петра незаконный сын, — тихо сказал Сенька, с трудом подбирая слова. — От того, мол, и грамотный, и наукам учён, и обхождение не мужицкое. Из другого теста, короче, простой мужик так не сможет. А ты можешь, сталбыть, кровь царская, тайная…

Я похолодел. Вот оно что. Кто-то сложил два плюс два, необъяснимого чужака, человека из другого теста, и нашёл этому самое подходящее и простое объяснение. Знатная кровь. Нет, не просто знатная, а царская. Чем непонятнее человек, тем круче должна быть порода. Такая вот нехитрая логика.

И как ведь ловко всё сложилось. Пётр Великий, о котором и сейчас ходили легенды, колесил по державе, был скор как на расправу, так и на милость, и любовниц у него было в достатке, молва приписывала ему детей во всех концах империи. И почему бы одному из них не сыскаться в солдатском строю? Да и возрастом я подхожу, родись такой сын за пару лет до смерти императора, как раз был бы мне ровесником. Всё складывалось одно к одному. Для них складывалось.

Первым порывом было рассмеяться Сеньке в лицо, знали бы, из какого «царского» рода я происхожу, посмеялись бы вместе. Но смех застрял в глотке, едва я понял, чем это мне грозит.

Дело пахло Тайной канцелярией, дыбой и всеми прочими прелестями здешнего дознания. И неважно, что сам я ничего не говорил, а солдатская молва решила всё за меня. Никто и разбираться не станет. Тем более, что государыня сама была, как говорят здесь, «привенчана», то есть, родилась в незаконном браке и признана уже потом.

Самое скверное — опровергнуть этот слух никак было нельзя. Невозможно.

Это я понял сразу, отчётливо и ясно. Начну отнекиваться, божиться — скажут, что «тайну блюдёт», «скромничает». Чем больше я буду отпираться, тем вернее в глазах окружающих будет эта версия. Молчишь — скрываешь. Отрицаешь, значит, боишься выдать тайну. Что ни делай, всё будет работать на этот слух.

— И давно болтают? — тихо спросил я.

— Ну… Как Рамзай тебя отпустил, так и болтают… Мол, простого-то солдата за убийство сразу бы выдали, — опустил плечи Сенька. — А тебя отстояли, неспроста, значит. Знает, стало быть, начальство про его кровь, бережёт. Вот и пополз слушок такой…

Выходит, само моё спасение обернулось против меня. Холодная, расчётливая осторожность премьер-майора была истолкована как ещё одно доказательство, и от этого становилось даже смешно. То, что спасло мне жизнь, теперь ставило под угрозу ещё более страшную.

И этот нелепый слух я не мог ни остановить, ни опровергнуть. Он расползался по полку, по городу сам собой, жил своей жизнью и с каждым днём приближал меня к дыбе.

Что с этим делать, я не имел ни малейшего представления.