Ещё через несколько дней пути колонна добралась до цели — маленького лифляндского городка с черепичными крышами, островерхой кирхой, мощёными улочками и остзейскими немцами, которые косились на русских солдат и, тем более, казаков, с нескрываемой опаской. Но после долгого марша этот городок показался мне едва ли не раем земным. Что ещё надо? Крыша над головой, тёплые камины, относительный покой. Простому солдату больше и не требуется.

Троицкий пехотный полк вошёл в город под звуки оркестра и барабанный бой, и местные жители высыпали поглазеть на солдат, несмотря на мелкий холодный дождик. Мы чеканили шаг по брусчатке и хищно улыбались, перехватывая заинтересованные взгляды местных девиц. Прямо как в песне, от улыбок девичьих вся улица светла, но я замечал порой и другие взгляды, неприязненные и опасливые.

Разместили нас по домам, потеснив местных жителей. Нашей артели достался угол в доме угрюмого немца-сапожника, который глядел на нас, как Ленин на буржуазию, но перечить не смел. Только предусмотрительно попрятал всё ценное под замок.

Зимовать будем здесь, в прибалтийской сырости и слякоти. Хотя это, пожалуй, будет лучше, чем сибирские морозы, если учитывать, что одеты мы все по европейскому образцу, совсем не для русского климата.

Самой большой проблемой на зимних квартирах стало безделье. Нет, мы всё так же ходили в караулы, занимались муштрой и различными подработками, но стало этого в разы меньше, и если сначала это казалось долгожданным заслуженным отдыхом, то потом начало превращаться в скуку, от которой хоть на стену лезь.

А если солдат бездельничает, в голову солдату начинает лезть всяческая дрянь.

Вспыхивали конфликты, из-за таких мелочей, над которыми раньше просто посмеялись бы, участились случаи пьянства, воровства, нарушений распорядка и субординации. Долгое пребывание на одном месте разлагало дисциплину, точно кислота. Город плохо влиял на всех.

К счастью, я лишь простой солдат, а не обер-офицер, чтобы у меня болела голова из-за дисциплины в полку. Авторитета моего, заработанного на марше и в полковом лагере, хватало, чтобы разруливать конфликты без потерь, службу свою я нёс исправно.

Единственное, что вызывало у меня тревогу, так это цены в городе, которые с нашим прибытием взлетели куда-то в небеса. Кормились мы по-прежнему вскладчину, артелью, покупали продукты сами, и местные торговцы норовили ободрать нас, как липку, всякий раз, когда видели зелёные кафтаны и шляпы с белой тесьмой.

Чтобы не оскотиниться от безделья и не спустить все сбережения на лук и мёрзлую репу, я снова взялся за старое, за ремесло.

В городе, в тёплой комнате, при свете свечей, чинить оружие и точить ножи оказалось куда удобнее и сподручнее, чем в полковом лагере, так что я обслужил фузеи половине батальона, переточил уйму тесаков и ножей, починил пару замков и даже подновил инструмент нашему хозяину-сапожнику, за что он бесплатно подлатал мои ботинки, изрядно пострадавшие после марша. Слух о рукастом солдате разошёлся и среди местных, так что работы мне хватало, но платили остзейские немцы неохотно, скупо. Прижимистый здесь народ.

Ну и письма я снова начал писать, за малую денежку. Орфографию я к тому моменту вызубрил всю, и еры с ятями ставил, уже не задумываясь, на автомате. Писал чисто, разборчиво, без ошибок, освоился с гусиным пером. Попытки изготовить стальное перо, правда, потерпели крах, ничего у меня не вышло, слишком уж много клякс оставалось на бумаге. Но заказы приходили не так часто, чтобы заморочиться с ним всерьёз, и я эту затею оставил.

Собственно, и первый заказ пришёл случайно. Один из солдат повздорил с Прохором Семёновым из-за цены, он тоже цены поднял, снова. Попросил меня написать прошение начальству, чтобы не завернули за корявость. Я написал, чисто, грамотно, со всеми положенными оборотами и титулованием, сухим казённым канцеляритом, горячо любимым всеми армейскими начальниками. Солдат отнёс прошение, и его приняли без единого замечания, хотя корявую Прошкину писанину до того завернули дважды.

Слух по батальону прошёл моментально. Выяснилось, что барчук-то пишет не хуже, чем Прошка, да и денег берёт меньше, и заказы потекли полноводной рекой. Прошка бесился, сам снижал цены, косился злобно, но сделать ничего не мог. Даже поговорить со мной наедине не осмелился. Я его даже почти пожалел.

Реванш вышел тихий и скромный, без оркестра и пьедестала, я просто делал своё дело, и делал его хорошо. Меня это полностью устраивало.

Жизнь на зимних квартирах пошла своим чередом, рутинная и однообразная. Выпал первый снег, растаял, выпал снова, опять растаял. Жить можно.

А потом произошло кое-что неожиданное. Меня вызвал к себе подпоручик Клеркер.

Прислал денщика, мол, подпоручик желает видеть рядового Гусева, по делу. Я насторожился, но всё-таки собрался и пошёл, вариантов всё равно особо не было. Про его желание поболтать на досуге я помнил, но справедливо полагал, что это было просто пустой болтовнёй, потому что офицеры проводили досуг в офицерском собрании, а не в компании нижних чинов, и даже такой белой вороне, как Серафим Стефанович, было зазорно общаться с рядовым на личные темы.

Обитал подпоручик на отдельной квартире, как и все прочие офицеры, квартировал у семьи местных пекарей. Когда я вошёл, слюни потекли сами собой от аромата свежего хлеба, но позвали меня сюда не для того, чтобы накормить. Денщик провёл меня в тесную комнатку на втором этаже, где подпоручик Клеркер сидел за столом, заваленным бумагами, и вид у него был крайне замученный.

— А, Гусев, наконец-то… — вздохнул он. — Ты, говорят, грамоте учён? Проходи, садись. Чисто пишешь, без ошибок?

— Стараюсь, вашбродь… — потухшим голосом ответил я.

Какие тебе умные беседы, ишь, раскатал губу, солдат. Сейчас нарежет задач и смоется в офицерское собрание, пить херес и играть в очко на деньги.

— Старание это хорошо… Ну, посмотрим сейчас. Видишь, вся отчётность ротная, на меня сгрузили, — неловко улыбнулся Клеркер. — А писаря-то у меня своего нет. Капитан Ефимку своего не пустил, сказал, мол, ты сам учёный. А я в этой бухгалтерии, как в тёмном лесу плутаю, не моё это… Поможешь? В долгу не останусь.

— Отчего не помочь, ваше благородие, — пожал я плечами.

— Вот и славно. Садись, вместе разбираться будем, — повеселел подпоручик.

Я сел за стол, беглым взглядом прошёлся по вороху бумаг, ведомостей, рапортов, заявок. Ей Богу, лучше уж восемь часов муштры на плацу, чем наводить порядок в ротной документации.

Работали быстро, я разбирал, считал, переписывал начисто, Клеркер диктовал и сверял результаты. Голова у него варила, но не в бухгалтерских делах, тут он и впрямь тыкался слепым котёнком. За работой понемногу разговорились.

— А вот что скажи мне, Гусев, — спросил подпоручик, откидываясь назад на стуле и потирая виски. — Ты ведь и впрямь не из крестьян, верно? Не зря тебя барчуком кличут. Грамоте учён, считаешь быстрей меня, рассуждаешь бойко, говоришь складно. Видно, хорошие у тебя учителя были. Откуда ты такой, да в простых солдатах?

— Из Шадринска, ваше благородие, — попытался я прикинуться валенком.

— А, Бог с тобой, не хочешь — не говори, — махнул рукой Клеркер. — Обидно мне, когда умных людей шагистикой мучают, да в шеренге на штыки гонят. Как подумаю, сколько пользы умный человек на нужном месте принести может, так тоскливо становится, хоть волком вой…

— Вы ведь тоже не на своём месте, ваше благородие? — осторожно спросил я.

— Эх, и не говори… — вздохнул подпоручик. — Война кончится — точно уволюсь. В университет пойду. В Москве в прошлом году учредили. Не слыхал? Профессор Ломоносов добился, а ведь он сам, представляешь, из крестьян! Вот что значит голова светлая…

Я только кивал в ответ. Клеркер хоть и был мне приятен как человек, раскрываться перед ним всё равно не стоит. Да и ни перед кем не стоит. Одной случайной обмолвки может хватить, чтобы навлечь на себя ненужные подозрения, так что улыбаемся и машем, строим из себя дурачка. Ломоносов? Нет, не слышал. Университет? Что-то на иноземном. Я и так уже привлёк слишком много внимания к своей персоне, и ладно, что меня считали просто барчуком, а не кем-либо ещё.

Но поговорить хоть с кем-нибудь не про муштру, водку или баб, а на чуть более сложные темы, хотелось до безумия. Я изголодался по действительно интересным темам, по живому человеческому общению, по грамотной речи и острому уму. В обществе нижних чинов, вчерашних крестьян, я и сам невольно начинал деградировать в интеллектуальном плане.

— А чему там учат вообще, в университете? — простодушно спросил я.

— О, всему! Это же передовая научная мысль! Мне интереснее всего натуральная философия, философский факультет, но учат там ещё и медицине, и юриспруденции, — затараторил подпоручик. — Я, наверное, непонятное говорю? Ты спрашивай, если непонятное.

— Понятное, ваше благородие, — сказал я. — Мы в Шадринске тоже не лаптем щи хлебаем.

— Что за дивный городок, — рассмеялся Клеркер. — Даже и не знаю, где это.

Шадринск, к счастью, уже существовал, и достаточно давно, так что можно было смело говорить сущую правду.

— А в философии что вас больше всего занимает, ваше благородие? — поспешил я переменить тему.

Клеркер оживился, было видно, что и он дико соскучился по учёным беседам. Оно и понятно, когда вокруг одни дубы…

— О, много чего! Процессы химического превращения, механика, физика, астрономия, естествознание… А вместо этого приходится на плацу мёрзнуть, да эти вот… Портянки пересчитывать, — он с отвращением посмотрел на листы бумаги перед собой.

Я тоже вздохнул, рассматривая стопку листов, которая за несколько часов, кажется, не уменьшилась и в половину. Я бы тоже с куда большим удовольствием занялся научными опытами и прогрессорством, а не заучиванием артикула. Мелькнула идея подкинуть Клеркеру пару-тройку наводок на какие-нибудь научные открытия, но я поостерёгся. Да и сама по себе идея ничего не стоит, нужно её проверить, реализовать и представить на суд общественности, а пехотный подпоручик вряд ли сумеет продвинуть науку вперёд так, как это мог бы сделать какой-нибудь профессор.

— И как же вас в пехоту занесло… — пробормотал я чуть тоскливо.

— Известно, как. Папенька отправил, — скривился подпоручик. — Ладно, давай дальше считать, а то шибко тоскливо становится…

Возражать я не стал, понимая, что не выйду отсюда, пока мы не закончим с бумагами. На улице и так уже начинало темнеть.

Мне приходилось понемногу вникать в ротную отчётность, и я начинал видеть, что цифры не сходились. Не потому, что подпоручик в них путался, а потому что кто-то внаглую обкрадывал солдат, а значит, и государственную казну. Вечная история, пока существуют интенданты, будут и приписки, и мутные схемы, и всё остальное, но так как неизвестные уроды залезли в карман лично ко мне, остаться в стороне я просто не мог.

Воровали аккуратно, со знанием дела. Но и я считать умел, как и видеть картину в целом, и мелкие несостыковки складывались в одну большую махинацию. По ведомостям выходило одно, а на деле — совсем другое. И мелкие ручейки стекались в одну полноводную денежную реку.

Больше всего воровали на обмундировании. По ведомостям списывалось пришедшее в негодность, выдавалось новое, на весь полк по списку. А после дизентерии, после марша, после дезертирства в полку людей стало значительно меньше, и куда шло новое обмундирование для нас и для этих «мёртвых душ» — непонятно. А солдаты тем временем продолжали ходить в латаном-перелатаном тряпье.

Да и денежное довольствие эти «мёртвые души» продолжали получать, вернее, кто-то получал его за них. Копейки, конечно, но с миру по нитке — и уже наберётся приличная сумма, за которую можно пойти на такой риск.

Воровали с размахом, с пониманием, и это не солдатское воровство, когда голодный рекрут стащит курицу или штоф водки, а воровство покрупнее, на уровне тех, кто эти ведомости подписывал. За такое не вешают, за такое просто берут долю.

Я изучил подписи. Вёл эти ведомости каптенармус, сводил ротный писарь, визировал и утверждал командир. Уже после этого ведомости уходили к батальонному начальству, то есть, к премьер-майору Рамзаю.

Доказательств у меня никаких не было, это были скорее ощущения и попытка выдать желаемое за действительное. Но цепочка вела наверх, к нему, и он либо знал об этом воровстве, либо был в доле, либо был слепым, а в слепоту дотошного и въедливого майора, помешанного на уставщине, верилось плохо. Уж кто, а он в бумагах наверняка разбирался.

И вот тут я почувствовал, что сунул нос куда не следует.

Знание такого рода — крайне опасная штука. Смертельная, будто я сейчас не переписывал таблицы и ведомости, а вскрыл конверт со спорами сибирской язвы. Те, кто наживается на казённом добре, свидетелей не любят, они свидетелей устраняют. Тихо, без лишнего шума, чтобы можно было списать на несчастный случай, болезнь или шальную пулю в первом же бою. Солдат на войне может погибнуть в любой момент. Да и не на войне тоже.

Я покосился на подпоручика Клеркера. Тот сидел, вздыхая над очередной таблицей и почёсывая в затылке. Сам он явно никакого подвоха в бумагах не углядел, он в них путался, как в дремучем лесу, и о моих подозрениях явно тоже не знал. Скорее всего, использовали его втёмную, как ширму, как дурачка, на которого можно будет всё свалить, если схема раскроется. Жаль, если так.

Что с этим делать — я не знал.

С одной стороны, можно было просто забыть обо всём этом, ничего не видел, ничего не знаю. Не совать нос не в своё дело. И это было разумно, целее буду.

Но с другой, это было неправильно. Несправедливо. Казну обкрадывают, солдат обирают, тех самых, которые скоро пойдут умирать под пули, пока какая-то мразь набивает карманы на их пайке. Меня самого обкрадывают, моих сослуживцев, мою артель. И от этого становилось тошно.

Я отложил перо, вздохнул и потёр виски, голова шла кругом, и от открывшейся информации, и от непривычной уже бумажной работы. Я не знал, что делать дальше.

— Что, Василий, умаялся? — участливо спросил подпоручик. — Муторное это дело, ведомости эти. Передохни пока.

— Да, ваше благородие, — выдавил я. — Голова что-то разболелась. От цифири.

— От цифири и у меня, бывает, болит, — закивал Клеркер. — Ох, а время-то уже! Пожалуй, хватит на сегодня цифири. Спасибо тебе, Гусев, выручил. Давай-ка собирайся, завтра приходи, ещё посидим. Не на один вечер тут делов.

— Есть, господин подпоручик, — вяло произнёс я.

Завтра, значит. Снова корпеть над этими реестрами и ведомостями, ещё глубже погружаясь в раскопанную тайну. А чем больше знаешь — тем опаснее для тех, кто стоит за всеми этими схемами. И тем короче может оказаться моя жизнь.

Я вышел от Клеркера в стылую зимнюю ночь. Пролетал пушистый снег, фонари не горели — зажигали их тут только в самые тёмные, безлунные ночи. Я торопливо зашагал к дому сапожника, в котором обитала наша артель, чувствуя, как ночной холод забирается под кафтан и пощипывает за уши.

На душе было скверно, тревожно, осознание того, что я вляпался в какое-то дерьмо, свербило, не переставая. Улицы были пусты, весь честный люд давным-давно спал, и тем неожиданнее было услышать хруст снега за спиной, чьи-то шаги.

— Эй, служивый! — окликнул меня хриплый голос. — А ну, стой!

Я остановился и обернулся, увидев только тёмный силуэт, загораживающий мне дорогу назад. Боковым зрением заметил, как из переулка за моей спиной выходят ещё двое, и рука сама потянулась к рукоятке тесака.