Раздумывать над стратегией и тактикой было уже некогда, так что я сдёрнул фузею с плеча и привычными уже движениями начал заряжать. А потом, уже засыпая порох в ствол, рявкнул во всю мощь лужёной глотки.

— Рота! К бою!

Пусть нас всего лишь пятеро, пусть лучше враг думает, что к его логову подбирается целая сотня.

Трифон и Сенька встрепенулись, начали заряжать фузеи, Егорка уронил скушенный патрон в траву, бросился искать.

— Другой заряжай! — рыкнул я. — Григорий! Штыком!

Нечего тут играть в человеколюбие и гуманизм. Не та эпоха. Никаких тебе предупредительных выстрелов, нелетального оружия и зачитывания прав. Всё равно финал у этих разбойников у всех один, даже если мы сейчас проиграем и не сумеем отбиться, рано или поздно всех их ждёт виселица.

Они тоже это понимали, поэтому щадить нас даже и не думали. Да и мёртвые не кусаются. Не сопротивляются, когда стаскиваешь с них сапоги и исподнее.

— Рота, пали! — заорал я.

И выстрелил первым. Фузея привычно лягнула меня в плечо. Я выбрал своей целью бородатого тощего доходягу в сером армяке, который бежал к нам с топором, и с такого расстояния не промахнулся бы и слепой. Даже из местного гладкоствола.

Пространство передо мной заволокло вонючим едким дымом, но я успел увидеть, как разбойник падает навзничь с дырой в груди. Бахнули ещё три выстрела, разрозненно, нестройно.

Григорий сцепился с одним из татей, вернее, поймал его, бегущего, на штык, а тот, уже умирая, пытался зацепить его тесаком. За Григория я был спокоен, он справится. Трифон, разок пальнув из фузеи, заревел что-то невнятное, перехватил ружьё и помчался навстречу противнику, как носорог. Без команды, без приказа.

— Рота, заряжай! — зычно прокричал я, принимаясь бегло перезаряжать фузею.

Если бы не ежедневная муштра, забившая последовательность действий на подкорку, так, что руки работали сами, без вмешательства мозга, я бы наверняка наделал ошибок. Скусить бумажный патрон, сыпануть пороха на полку, закрыть полку. Высыпать оставшийся порох в ствол, забить пулю шомполом, утрамбовать в стволе, вернуть шомпол на место. Взвести курок, нажать на спуск.

— Рота, пали!

На этот раз три фузеи грянули слитно, Сенька и Егорка не осмелились выстрелить без приказа. А может, просто не успели.

Ещё несколько разбойников рухнули на траву, дым висел перед нами густым едким облаком. Над поляной повисли истошные вопли раненых.

— Рота! В штыковую! Бего-о-ом! Марш! — взревел я.

Стой против нас обученные солдаты, мы бы уже лежали мёртвыми, глядя на серое балтийское небо. Но против нас вышли обычные разбойники, годные только на то, чтобы грабить безоружных путников.

У страха глаза велики, это я знал наверняка. И именно поэтому старался нагнать на противников как можно больше страху, поселить в них ужас, потому что каждый из них знал, что против роты солдат у них нет ни единого шанса. И вчерашние крепостные, и беглые каторжники, и, тем более, дезертиры.

— Ур-ра-а-а! — заорал я, бросаясь в атаку, и мой вопль поддержали Егорка с Сенькой.

Мы выбежали из-за дымовой завесы, чтобы обнаружить только Григория, тяжело дышащего после схватки с врагом, и Трифона, остервенело колющего штыком уже остывающее тело в драном гренадёрском мундире. Остальные сбежали.

Я быстро оглядел поле битвы, оставшееся за нами. Пара корчащихся раненых татей, несколько трупов, следы крови на траве. Едкий запах сгоревшего пороха перемешивался с тошнотворным запахом бойни. На глаза мне попался застреленный доходяга в сером армяке, в тощей груди которого теперь зияла огромная дыра, и я не сдержался. Блеванул прямо там, где стоял.

Блевал долго, до желчи, пустой желудок ещё долго сокращался в болезненных спазмах. Убивать мне ещё не приходилось. И плевать, что этот мерзавец хотел убить меня. Его перекошенное от ненависти лицо ещё долго являлось мне потом во снах, и моя фузея давала осечку, если сон был плохим. Или же мертвец просто смотрел на меня с укоризной.

Григорий подошёл ко мне, хлопнул по плечу.

— На, Вася, выпей. Полегчает, — сказал он, протягивая мне маленькую фляжку. — Свечку за убиенного поставишь потом.

Я глотнул немного водки, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Полегчало. Я утёр губы рукавом и шумно выдохнул. Трясло меня, как похмельную вошь.

Григорий ухмыльнулся, забрал фляжку и тут же принялся деловито, со знанием дела, обшаривать трупы, без зазрения совести добив раненых. Я же не мог на них даже смотреть. Трифон был тих и угрюм, Сенька, наоборот, воодушевился и помчался осматривать лагерь. Егорка жался ко мне поближе.

— Давно они тут сидели, черти… — бормотал Григорий. — Обустроились, вон… Ишь ты…

— Ну ты, Василий, даёшь! Орал, точно фельдфебель! — возбуждённо затараторил Сенька. — Я и сам поверил, что вся рота подошла!

— Заткнись, болван, — бросил ему Григорий.

— А чё? Я же…

— Заткнись, сказано, — рыкнул Григорий. — Поживее давайте тут, не дай Бог вернутся…

Было одиннадцать, пятеро остались лежать хладными трупами, то есть, мы их даже не уполовинили, даже не лишили численного преимущества. Так что опасения были не напрасны.

Собственно, взять с этих татей было особо нечего. Немного медной мелочи, пара ножей, короче говоря, барахло. В свёртках на краю поляны обнаружилось некрашеное сукно, явно отобранное у какого-то неудачливого торговца.

Долго возиться с трофеями нам не пришлось, очень скоро со стороны дороги послышался топот копыт, треск ломаемых веток и лихой посвист. Григорий вскинулся, вновь перехватил фузею, я тоже вскинул ружьё, лихорадочно пытаясь вспомнить, успел я его перезарядить или же нет.

Но это оказались свои.

На поляну выскочили всадники с саблями и пиками наголо, казаки из полкового охранения, примчались на звуки выстрелов, не иначе. Быстро среагировали, ничего не скажешь. Загарцевали, закружили, точно молодые соколы.

— Кто такие? — гаркнул один из них, осаживая коня.

— Свои, свои! Квартирьеры мы! — выкрикнул Григорий, закидывая фузею за спину. — На татей напоролись, насилу отбились!

Немолодой длинноусый казак оглядел поляну цепким взглядом. Трупы в драных лохмотьях, мы, чумазые и растрёпанные. Он опустил пику.

— Тати, значит… — хмыкнул он, ловко выскакивая из седла. — Ну вы, пехота, даёте… Сами-то целы? Сколько было их?

— Целы, целы… — сказал я. — Пятерых положили, остальные шестеро в лес убегли.

Царапины и ссадины я не считал. То, что мы вообще обошлись без убитых и раненых, можно было объяснить только чудом.

Казаки переглянулись, посмотрели на нас по-новому, с уважением во взгляде. Пятеро против неполной дюжины — расклад достойный. Есть чем похвастаться в кабаке или у костра.

— Пятерых? — вскинул брови усатый казак. — А вас тут… Пятеро и есть. Ну, пехота, ну, храбрецы… Так, а вы, казачки, чего встали? Живо по следу, пока далеко не ушли!

Часть казаков с гиканьем и свистом умчалась в лес, добивать беглецов. Усатый остался, прошёлся по поляне, оглядывая добычу властным хозяйским взглядом. Ну, конечно, куда без этого.

— Ну что, пехота? Дуван дуванить будем? — улыбнулся он, поддевая носком сапога свёрток с сукном. — По справедливости.

Я усмехнулся. Понятия справедливости у нас наверняка сильно различались, но поделать мы с этим ничего не могли.

— Так мы же их положили-то! Наша добыча! — возмутился Сенька.

— Ваша, ваша, как же, — закивал казак, поглаживая длинные усы. — Так ведь и мы подоспели, считай, вовремя. В лес татей погнали, а если бы они вернулись, да из засады по вам ударили? То-то же, пехота.

Аргументация так себе, сильно притянутая за уши, но спорить с полувзводом казаков — идея глупая. Григорий понял это раньше всех, примирительно поднял руки и улыбнулся, чуть фальшиво, но заметил это только я. Не стоит лезть на рожон из-за куска некрашеного сукна.

— Дело говоришь, казак, — сказал он. — Делим, по справедливости. Вот это барахло вам, мелочь нам. За вас лошади тащат, а нам на горбу это всё переть.

Усатый довольно закивал, оценил, что мы не стали упираться.

— А лошадок? Добрые вроде лошадки-то…

— Пополам, — твёрдо заявил я, не желая уступать. — Трёх забирайте, двух нам оставите, и поклажу на них.

Поторговались, поспорили ещё немного, скорее ради самого процесса, а не ради скудной добычи. Казакам досталось сукно, большая часть лошадей и тюки покрупнее, а нам — вся наличная мелочь, несколько ножей, одна тощая лошадь и кое-что из мелкой поклажи. Трифон так и вовсе вцепился клещом в большой медный котелок, затребовав его себе лично. Отдали ему, без разговоров.

Но впечатление от дележа добычи осталось не самое приятное. Несправедливость жгла изнутри, обидно, кровь проливали мы, а все сливки собрали подоспевшие на всё готовое казаки. Но так уж устроен мир. Сильный берёт, слабый довольствуется остатками и объедками. А впятером против полувзвода мы ничего бы не смогли сделать. Положили бы нас рядом с татями, сказали бы, что это разбойники нас завалили, и вся недолга. На марше никто и разбираться не стал бы. А так разошлись по-доброму, пожав друг другу руки.

— Бывайте, пехота, авось ещё свидимся, — сказал усатый, поднимаясь в седло. — Сидором меня звать, Перфильевым.

— И вы бывайте, казаки, — махнул рукой Григорий.

Казаки умчались вместе с разбойничьими лошадями и нашей добычей, а мы остались на поляне.

— Ну, мля, стервятники… — процедил Григорий им вслед и сплюнул на траву. — Ладно, живы остались, и то хлеб…

Даже и не поспоришь. Живы, здоровы — уже хорошо. Я снова покосился на трупы, раздетые и сложенные чуть в стороне, и желудок вновь сжало болезненным спазмом, но я сдержался. Сколько их будет ещё на войне, этих трупов. Гораздо больше, чем мне хотелось бы.

Полк подошёл часа через два, когда солнце начало клониться к закату. Колонна выползла из перелеска, растянувшись по дороге, усталая, пыльная, и принялась вставать на ночлег, на этой же поляне и рядом с ней. Ну, хоть место подыскали, с этим управились.

Весь полк на поляне, само собой, не помещался, да и место было так себе, но здесь был ручей, а значит, и чистая вода. Да и готовые разбойничьи кострища пригодились. Нестроевые принялись разводить дополнительные костры и ставить палатки, обустраивать лагерь ещё на одну ночь. Но первым делом им поручили закопать трупы, пока они не начали вонять. Об этом я напомнил им отдельно, а Иваныч меня поддержал, и мертвецов зарыли чуть в стороне, в общей неглубокой могилке, без креста и отпевания.

Новость о нашей стычке облетела полк мгновенно, обрастая небылицами. К отбою уже выходило, что мы перебили едва ли не сотню разбойников, и не просто разбойников, а прусских разведчиков, Трифон открутил кому-то башку голыми руками, а я заставил всех драться строго по артикулу. Я устало отмахивался от расспросов, отшучивался, но на душе было погано. Геройство геройством, а перед глазами так и стояло бородатое лицо того доходяги в сером армяке.

А потом нашим подвигом заинтересовались офицеры.

Первым прискакал Далевский, наш ротный. Спешился, оглядел поле боя, вернее, его остатки, выслушал доклад Григория, требуя рассказ во всех подробностях. На его лице даже промелькнуло что-то вроде сдержанного одобрения, смелость он уважал.

Мы построились перед ним в одну шеренгу, и он прошёлся, заглядывая в наши лица.

— Ну, орлы, — хмыкнул он.

Эта скупая похвала для него, пожалуй, была верхом восхищения.

Следом подъехали ещё двое.

Премьер-майор Рамзай, командир нашего батальона, мой давний недруг, при виде которого у меня сами собой заиграли желваки, и подпоручик Клеркер, один из субалтерн-офицеров нашей роты, чудаковатый малый, про которого болтали, что он спит и видит, как бы уволиться из армии и заняться наукой. С Клеркером мы почти не пересекались, но он был мне любопытен, как один из немногих офицеров, которых нельзя было назвать деревянными по пояс.

Далевский ввёл обоих в курс дела, пересказал доклад Григория почти дословно, без утайки. Клеркер поглядывал на нас с интересом, а вот премьер-майор — с обычным своим презрительно-надменным выражением, будто ему под носом мазнули дерьмом.

— Похвальная отвага! — воскликнул Клеркер, когда ротный закончил. — Право, господа, этих людей следует поощрить, хотя бы лишней чаркой водки.

Я невольно почувствовал симпатию к этому всклокоченному поджарому немцу, похожему на гончую собаку. Могут же по-человечески некоторые, и этот вот сообразил, что за такое не грех и наградить.

Но командир батальона был, разумеется, иного мнения.

— Поощрить? За что? — фыркнул он. — За нарушение установленного порядка квартирьерской службы?

— Что же они нарушили, господин премьер-майор? — удивился Клеркер. — Они же защищались.

— Им была поставлена задача, — сухим недовольным тоном отчеканил майор. — Подыскать место для ночлега и доложить. При обнаружении противника квартирьеры обязаны вернуться к полку и доложить командирам, а не ввязываться в бой с превосходящими силами. Вместо того, чтобы доложить непосредственному начальнику, они ввязались в бой, рискуя без нужды, истратили боезапас и поставили под угрозу выполнение поставленной задачи. Более того, они демаскировали себя выстрелами, и будь это территория противника, вместо казаков прискакали бы прусские кирасиры, а полку пришлось бы вставать на ночлег в чистом поле. Это не геройство, это глупость.

Я слушал и закипал, стараясь не смотреть на Рамзая, чтобы не схлопотать ещё шпицрутенов за непочтительный взгляд на командира. Формально этот урод был прав, мы обязаны были вернуться. Но и Григорий верно сказал тогда, пока мы бы бегали туда-сюда, тати успели бы сняться и отойти, а то и ударить в спину, да и место для ночлега мы бы так и не нашли. Не удивлюсь, если бы в этом случае Рамзай предъявил нам, дескать, какого лешего вы не разобрались сами с этими разбойниками.

А ещё меня не покидало странное чувство, что Матвей Лукич Рамзай вынес такое решение исключительно потому, что среди сегодняшних героев был я.

— Помилуйте, господин премьер-майор, — мягко произнёс Клеркер. — Обошлось ведь. Они и место для полка отстояли, и противника истребили.

— Им просто повезло в этот раз. А военная служба на везении не строится, подпоручик, — отрезал комбат. — Нынче они самовольно в бой полезли, завтра самовольно позицию оставят, рассудив по-своему. Нет уж. Дисциплина в вашей роте хромает, господа офицеры. Никакой им награды. Скажите спасибо, что и наказания нет.

Далевский поморщился, вдохнул сквозь зубы, пытаясь успокоиться. С майором он был несогласен кардинально, но спорить с командиром, да ещё таким, как Рамзай, себе дороже. А при нижних чинах — тем более.

— Ну, что ж… За самовольное вступление в бой и пренебрежение квартирьерской службой объявляю устный выговор, — сказал Далевский, и я почувствовал, как ненависть к Рамзаю невольно перекидывается на всё офицерское сословие. — За доблесть и отвагу в сражении с превосходящими силами противника объявляю устную благодарность. То на то и выходит. Разойтись.

На том всё и кончилось. Никакой награды, никакой лишней чарки. Спасибо его высокоблагородию премьер-майору Рамзаю. Да и чёрт с ним.

Клеркер, однако, подошёл ко мне сам, чуть позже, уже перед самым отбоем.

— Гусев, да? Наслышан о тебе, — сказал подпоручик, протягивая мне круг колбасы. — Нате хоть, поешьте, герои. Несправедливо с вами поступили, понимаю… Но такая вот служба у нас.

— Спасибо, господин подпоручик, — удивлённо ответил я.

— Ротой командовал, сказывают? Занятный ты человек, Гусев, головастый, — улыбнулся субалтерн. — Поболтать бы с тобой на досуге, думаю, много ты интересного рассказать можешь.

И ушёл, даже не дождавшись моего ответа, а я остался стоять посреди поляны с колбасой в руках.