Война. Война никогда не меняется.

Девяносто девять процентов скучной рутинной работы, один процент реальных боевых действий. Но если на эти девяносто девять процентов положить болт, это потом больно аукнется полным разгромом.

Так что мы потихоньку собирались в поход, на марш. И это было странно, потому что я хорошо помнил — Гросс-Егерсдорф, первая победа русского оружия в этой войне, бездарно слитая по политическим мотивам, произойдёт только в следующем году, а до того объявленная война так и останется лишь объявленной на словах, я и ожидал, что наш полк останется зимовать здесь. Но нет. Мы готовили обозы.

Никто не паниковал. Подумаешь, война. Пара новобранцев из второго батальона, впрочем, попытались дезертировать, но их привели обратно тем же вечером и приговорили к порке. Идиоты, бежать надо было на марше, в суматохе, а не здесь, где каждая птица в лесу знает приметы Троицкого пехотного полка.

С деревьев уже начинала облетать листва, поднялись стылые осенние ветра. Скоро начнётся осенняя распутица, и на несколько недель дороги станут абсолютно непроходимыми. Полковник Бессонов, похоже, хотел выслужиться и привести полк к западной границе заранее. А может, он и вовсе не при чём, и ему пришёл приказ. Мы, простые солдаты, могли только догадываться о том, что на самом деле происходит. А многих даже это не волновало, за них офицеры уже подумали.

И вскоре мы выступили. Пешком, с тяжёлыми ранцами за спиной, строем, с песней.

— Рота-а-а! Песню! Запе-вай! — громогласно приказал прапорщик Жохов, едва мы вышли на шлях.

Запевалой, что удивительно, выступил Андрейка Косой, из которого обычно и слова клещами не вытянешь. Запел он звонко и громко.

— Солдатушки, бравы ребятушки! Кто же краше света⁈ — старательно выводя мелодию под наш чеканный шаг, пропел он.

— Краше света мать-Елизавета, вот кто краше света! — грянула вся рота.

Хорошая песня, славная, радостная. Знакомым куплетам я подпевал, незнакомые слушал и запоминал. С песней и шагается легче. Затем спели про турков и шведов, потом про то, как из-за лесу, из-за рощи вышла ротушка солдат. Потом Далевский рыкнул «отставить», и мы пошли молча.

Марш оказался совсем не таким, каким я представлял его по книгам и фильмам. Это в кино бравые солдатушки маршируют под барабан или оркестр, лихо улыбаясь яркому солнышку, пока над полком развеваются боевые знамёна.

На деле же марш оказался многодневной пыткой, растянутой на сотни вёрст, в компании проливных дождей, стылого ветра, непролазной грязи и сбитых ног. Многие даже шутили, что надо бы поскорее встретить пруссаков, чтобы всыпать им и пойти обратно.

Шли мы на запад и северо-запад, к Прибалтике, к зимним квартирам. Бессонов, похоже, и впрямь решил дойти до границы загодя, пока дороги не раскисли окончательно. С одной стороны, разумно, с другой стороны, он-то едет в голове колонны, в крытой тёплой карете, а не шагает на своих двоих.

Полк шёл заведённым порядком, который я быстро изучил во всех подробностях. В авангарде — часть конницы и казаков, разведчики, наши глаза и уши. За ними следом — головная походная застава из пехоты, первая рота. Потом уже основные силы, поротно и повзводно, колоннами по дороге. Офицеры ехали верхом, мы топали пешком, глотая пыль, поднятую идущими впереди. В самом хвосте тянулся обоз — фуры с провизией, порохом, палатками, офицерским барахлом, лазаретные телеги. При обозе — нестроевые. В самом конце, отдельным кочевым табором, плелись маркитантки, ростовщики, скупщики и прочие стервятники, вьющиеся рядом с воюющей армией, как жирные мухи.

Накануне выступления вперёд отправлялись квартирьеры, несколько человек от полка, которые уходили на день раньше, чтобы подыскать подходящее место для ночлега. Чтобы к приходу измотанной колонны было, где разместить людей и лошадей, пополнить запасы воды, приготовить горячего на заранее разведённых кострах. Дело хлопотное, ответственное, серьёзное, но это компенсировалось тем, что шли квартирьеры налегке и не в строю.

За сутки удавалось пройти вёрст двадцать, иногда, двадцать пять, в зависимости от погоды и состояния дороги. По ровному сухому тракту — быстрее, по раскисшей грунтовке, само собой, медленнее. Через каждый час-полтора объявлялся малый привал, короткая передышка на несколько минут, поставить ружья в козлы, скинуть опостылевшие ранцы, перемотать портянки. В середине дня — большой привал, на пару часов. Сварить кашу или кулеш, накормить людей и лошадей, просто передохнуть. А вечером, ещё засветло, вставали на ночлег, там, где квартирьеры уже всё подготовили.

На первый взгляд, может, и не страшно. Но всё равно первые дни марша оказались сущим мучением, и не только для меня.

Хуже всего пришлось ногам. Ладно я, наученный походным опытом, ноги берёг, портянки мотал правильно, а ботинки старался скидывать почаще, на каждом привале, и то набил мозоли. А вот молодые, да и некоторые бывалые тоже, к концу второго дня хромали и охали при каждом шаге. Натёртые в кровь пятки, лопнувшие мозоли, сбитые пальцы — обычное дело на марше. Я как мог втолковывал своим, и подшефным новичкам, и остальным, как делать правильно, а чего делать не надо. Кто-то слушал и мотал на ус, кто-то — нет, а потом едва ковылял или вовсе уходил в нестроевые.

Ботинки, одинаковые для левой и правой ноги, отдельная тема. Кто-то даже сравнивал их с орудием пытки и был прав. Я привык к трекинговым ботинкам, удобным, лёгким, с анатомической стелькой и толстой подошвой. А эти колодки на пуговицах, тяжёлые и неудобные… Не было солдата, который бы не проклинал последними словами того, кто решил позаимствовать подобные боты для нашей армии. Лишь у немногих имелись сапоги, которые не воспрещалось надеть на время похода, но большинство солдат всё равно мучились в этих башмаках.

Погода тоже не баловала теплом, наоборот, осень вступала в свои права, регулярно поливая нас мелким противным дождиком и продувая стылыми балтийскими ветрами. Не спасали ни камзолы, ни кафтаны, и к вечернему привалу мы часто подходили мокрые и нахохлившиеся, как воробьи. А когда зарядил настоящий, затяжной, осенний дождик, начался сущий ад с обозами.

Тяжёлые фуры набивали глубокие колеи и застревали по самые оси. Лошади выбивались из сил, пытаясь вытащить застрявшую телегу, и тут за дело принимались мы, солдаты, облепляли фуру со всех сторон, тянули, толкали, вытягивали, надрывались, стоя в холодной жиже по колено, но вытаскивали. Грязь месить приходилось не раз и не два, и я, упираясь плечом в борт застрявшей телеги, материл того умника, который погнал нас в поход осенью. Колонна из-за этих задержек растягивалась, теряла строй, и в такие дни мы вместо двадцати вёрст делали едва ли десяток. Было уже не до песен.

Ещё и кормили скудно. Сухпайков ещё не придумали, так что мы перебивались сухарями, кашей и, изредка, солониной. Горячее только на большом привале и перед ночлегом, если успевали развести костры и сварить, а с такой погодой нам чаще приходилось грызть размоченные в воде сухари. Я свои припасы берёг, расходовал с умом, понимая, что это только первый марш из череды многих. За чистотой следил пуще прежнего, новой эпидемии тут только не хватало.

Хотя многие заболевали, но чаще — простудами, а не медвежьей болезнью. Лазаретные телеги потихоньку наполнялись, некоторые отставали, не выдержав тягот пути, и таких либо везли в обозе, либо гнали вперёд пинками, в зависимости от их состояния.

А ещё из полка убегали. Дезертирство на марше — дело обычное, не то, что в лагере, где каждая собака знает, из какого ты полка. В чужих краях, в суматохе, в непролазных лесах — самое оно для побега. Несколько человек так и пропали в первые дни похода, улучили момент на привале или ночью, да и сдёрнули в лес. Кого-то ловили казаки из охранения, кого-то возвращали, и тогда полк строили, чтобы посмотреть, что бывает с беглецами. Порка шпицрутенами, показательная, чтобы остальным неповадно было. Некоторым, впрочем, повезло, ушли с концами. Отчасти я их понимал, кому охота тащиться на войну, на смерть. Но понимал и другое, что бегство — дело гиблое. Изначально. Если поймают — запорют до смерти, удастся сбежать — другой дороги, кроме как в разбойники, нет.

Сам я даже и не думал бежать. Некуда мне отсюда бежать, да и незачем. Тут хоть какие-то свои, какая-то определённость, перспективы, а там — чужой враждебный мир, в котором одиночка не протянет и пары дней.

Дни тянулись один за другим, одинаковые до омерзения. Мы постепенно втягивались в ритм похода, обрастали коркой, привыкали к однообразию пейзажа. Человек ко всему привыкает, вот и мы начинали стойко переносить походные тяготы. Даже настроение из уныло-похоронного стало более-менее нормальным. Знай, только, шагай себе, да жди команды на привал.

К концу первой недели я уже чувствовал себя бывалым ходоком. Тут-то Иваныч и определил меня в квартирьеры, впервые за всё время марша.

— Пойдёшь, Вася, завтра место для ночлега искать. Наша очередь будет, — сказал он мне на вечернем привале. — С Григорием пойдёшь, он за старшего, ещё людей в помощь возьмите. Егорку, вон, да ещё кого-нибудь.

Я несказанно обрадовался. Квартирьеры оставляли ранцы в обозе и шли налегке, с одними только фузеями и парой сухарей на обед. Вне строя, сам себе хозяин, не глотая, в конце концов, пыль идущей впереди колонны. Просто отдых, особенно после долгого марша.

То, что Григория поставили старшим, меня не удивляло, мужик он бывалый, жизнью битый. С тёмным прошлым и некоторыми повадками, которые знающим людям подсказывали — свой боевой опыт он получил отнюдь не в солдатском строю. В попутчики взяли Трифона, на случай, если понадобится грубая сила, Сеньку, который напросился сам, лишь бы покинуть опостылевший строй, и Егорку, как присоветовал капрал. Компания подобралась разношёрстная, но в армии, несмотря на кажущуюся одинаковость, других компаний и не бывает.

Вышли с рассветом, налегке. Сенька предлагал ещё и фузеи оставить в обозе, но мы с Григорием только покрутили пальцем у виска. Пусть мы всё ещё в нашей Прибалтике, но война-то идёт.

Дорога вела через небольшие перелески и поля, мимо убогих чухонских деревень, жители которых захлопывали ставни и недобро косились, завидев нас издалека. Солдат на постое никто не любит, а уж когда поблизости стоит целый полк… Объедят, набедокурят, девок попортят, а напоследок ещё и приделают ноги чему-нибудь ценному. Некоторых наших хоть хлебом не корми, а дай что-нибудь слямзить.

Григорий шёл первым, внимательно поглядывая по сторонам и читая местность по каким-то своим, только ему ведомым знакам. Я тоже посматривал вокруг, вспоминая редкие выезды на охоту с дядькой. Лес я тоже умел читать, пожалуй, даже не хуже Григория, пусть и по-своему. И когда мы на исходе дня углубились в перелесок, подыскивая удобную поляну для ночлега, я почему-то насторожился.

Я даже не понял сразу, почему. Просто почувствовал, что что-то не так, а понял уже потом.

Птицы молчали.

Всю дорогу они сопровождали нас щебетом и пересвистом, а вот теперь затихли, будто их и не было. Сороки всегда трещат, когда видят чужака, а теперь замолкли, значит, там кто-то есть, впереди. Кто-то, кого сорока разглядела раньше нас.

— Стой, — тихо сказал я и тронул Григория за рукав. — Тихо. Кто-то есть впереди.

Григорий замер, прищурился, прислушался. Меня он понял с полуслова, видать, и сам почуял неладное.

— С чего решил? — тихо спросил он.

— Птицы молчат, — ответил я.

Спорить он не стал, коротко кивнул, жестом приказал нам пригнуться. Сенька открыл было рот, но Григорий зыркнул на него так, что наш балагур осёкся и замолчал.

Мы вслушались в тишину, хватило всего пары мгновений, чтобы различить в обычном шелесте крон лишние призвуки. Впереди, в ложбинке, за деревьями, кто-то был. Негромкие голоса, шорохи, потрескивание костра. Лёгкий ветерок донёс до нас запах дыма и табака. Перед нами стоял чей-то лагерь, там, где мы собирались искать место для ночлега.

— Кто это там? — выдохнул Егорка, бледный от страха.

— Счас, посмотрим, — поморщился Григорий, пригнулся пониже и скользнул вперёд, бесшумно, как тень.

Я двинулся следом. Мы подобрались поближе, укрылись за поваленной берёзой и осторожно выглянули. А я порадовался, что одеты мы сейчас в грязно-зелёные кафтаны, а не в ярко-красные камзолы.

В широкой ложбине расположился целый табор, человек десять, может, двенадцать. И одного взгляда хватило, чтобы понять — это не туристы и не геологи. Оборванные, заросшие, одетые во что попало, кто в крестьянском рванье, кто-то в остатках солдатского платья, кто-то в добротном кафтане с чужого плеча. Все при оружии — топоры, ножи, тесаки, рогатины, пара старых мушкетов. Тут же, на краю полянки, паслись несколько лошадей и лежала какая-то поклажа, тюки и свёртки. Добыча, не иначе.

Разбойники. Лихие люди, возникающие в подобные времена везде, как грибы после дождя. Беглые крестьяне, дезертиры, каторжники, всякий сброд, для которого большая дорога становится единственным способом выжить.

Я насчитал одиннадцать человек, шестеро у костра, двое в ленивом подобии дозора, один обхаживал лошадей, ещё двое бездельничали, лёжа на траве. А нас всего пятеро, и из этой пятёрки я мог быть уверен только за себя, Григория и Трифона. Сенька — пустомеля, в драке от него толку мало, Егорка и вовсе сопляк, первый бой для него может стать последним. Так себе расклад.

Григорий медленно отполз назад, я за ним. Мы отошли на безопасное расстояние, собрались в кучку, зашептались.

— Тати, — скривился Григорий.

В его голосе мне почудилось что-то глубоко личное. Он, похоже, эту публику знал не понаслышке, гораздо ближе, чем все мы.

— Десяток насчитал, при оружии…

— Одиннадцать, — поправил я.

— Дык… Уходить надо, наших предупредить? — заморгал Сенька. — Доложим, казаки прискачут, повяжут всех…

— Не успеем, — оборвал его Григорий. — Пока туда-сюда ходим, они уж снимутся и уйдут. С добычей. А добычи-то там добренько, небось с какого-нибудь нашего обоза и снятая. Или с деревни какой.

— А ежели приметят нас? Их вон сколько… — дрожащим голосом спросил Егорка.

Я молчал, пытаясь сообразить хоть сколько-нибудь приемлемый вариант. Положение скверное, впятером на одиннадцать человек… Уйти — упустим татей с награбленным, уйдут безнаказанными, продолжат громить наши тылы, пока мы воюем с пруссаками. Напасть — самоубийство. Только если взять их хитростью, застать врасплох, но и то — рискованно. А ещё у меня промелькнула неприятная мыслишка, что среди этих разбойников могут оказаться наши же бывшие сослуживцы из числа сбежавших, те, кого казаки не поймали и не вернули. Тогда дело вообще дрянь.

— Гриша… А ружья-то у них где? — одними губами прошептал я.

Он осторожно выглянул и присмотрелся ещё раз. Огнестрельного оружия у них видно не было, только топоры и тесаки, оно и понятно. Проезжего купца проще шугнуть топором, нежели палить по нему из ружья, расходуя дорогой дефицитный порох.

— Не вижу, — сказал Григорий.

— Они не знают, сколько нас. Залпом отсюда ударим, из кустов, разом, прозвучит как целый взвод. А потом ещё, и орать погромче, будто нас тут целая армия, — предложил я. — Побегут.

Григорий помолчал, обдумывая мои слова. Прищурился, прикинул расстояние до их лагеря и медленно кивнул. Он даже рот раскрыл, чтобы отдать команду, и тронул за плечо Трифона, но ничего сказать не успел.

Как назло, один из разбойников у костра поднялся, потянулся и вдруг повернул голову в нашу сторону. Замер, вглядываясь в кусты, за которыми мы залегли.

— Эй? Кого там черти носят⁈ — воскликнул он.

Твою мать. Весь табор всполошился разом, вскочил, похватался за оружие. Нас заметили.

Прятаться больше не было смысла. Григорий медленно поднялся во весь рост, хрустнул шеей, хищно осклабился, и я увидел, как меняется его лицо, словно обычная угрюмая маска слетела и обнажила его истинное нутро, звериное и хищное. Он перехватил фузею за ствол, словно дубину, ощерился.

— Ну, стало быть, попляшем… — процедил он себе под нос.

Разбойники горланили, матерились, надвигались на нас. Одиннадцать против пятерых. И отступать было уже поздно.