12 июня 1886 года

Берг, Бавария

Дорогая София, начало моего правления сравнимо с ведром ледяной воды, опрокинутым на голову. Уже через неделю после коронации я был готов бежать из дворца со странствующими лицедеями. Бесконечный поток посетителей: делегации от городов и знатных семейств, посольства соседних держав. Все намекали, просили, требовали. Многие уверяли, что отец им что-то обещал при жизни и теперь я как наследник должен исполнить обещание. Просто поверив на слово.

Справиться с этим бардаком казалось непосильной задачей. Да, наследника престола обучали не только изящным искусствам. Но будем честны: я не особо рьяно стремился познавать прочие премудрости. Да и в делах управления государством надобна практика, и как раз ее мне недоставало.

Впрочем, совсем без поддержки меня не бросили. Хорошо, что советников было в достатке. Плохо – я не мог доверять им всецело. Брат же и вовсе не пытался мне помогать. Отто грезил воинскими подвигами и славой, добытой на бранном поле.

Ох уж эти наивные мечты! К сожалению или к счастью, король всегда имеет возможность взглянуть на себя со стороны. Правду о своем правлении я узнавал из донесений шпионов, перехваченных моей разведкой. Лучше бы я их не читал. Такой стыд!

Из них я и узнал, что у меня нет нужных связей, нет опыта межгосударственных сношений и почти нет надежных советников. Что я чрезмерно романтичен и увлечен глупыми прожектами. И что именно меня винят в усилении Пруссии и в приближении большой войны.

28 марта 1864 года

Мюнхен, Бавария

– Герр Пфистермейстер, проходите, прошу вас. Чувствуйте себя как дома. – Людвиг нервно усмехнулся, стараясь скрыть неловкость. – Вы в этом кабинете провели куда больше времени, чем я.

Намного больше. При теперешних обстоятельствах это злило. Хотя злить начало еще раньше. В ранней юности, будучи непростительно простодушным, Людвиг всегда бежал к отцу: поделиться новыми идеями, пожаловаться на наставников, попросить совета. К сожалению, отца чаяния наследника интересовали мало. Он лишь вздыхал, что сын думает не о том, и спешил поскорее выпроводить, отдавая предпочтение донесениям Пфистермейстера. Теперь кабинет всецело во власти Людвига. Только отца тут больше нет. Не у кого просить совета.

Начальник Кабинетной канцелярии удобно устроился в кресле напротив письменного стола. Он дождался, пока секретарь подаст кофе и закроет за собой дверь, и только после этого заговорил.

– Да, ваше величество, я впервые переступил порог этой комнаты, когда вы еще учились произносить свое имя… – Пфистермейстер прикрыл глаза и, задумчиво вздохнув, улыбнулся. Будто смотрел на того самого беззубого малыша, а не на растерянного восемнадцатилетнего юношу, не готового к ответственности за страну. – К прискорбию, на ваши плечи легла тяжелая ноша. Я буду помогать вам, насколько хватит сил. Но вы должны понимать: то множество нитей, что удерживал ваш отец, невозможно перехватить одним движением. На это потребуется время, а рульку надо печь, пока плита горячая.

Людвиг нахмурился. О да! Он понимал. Понимал всегда – оттого и тяготел больше к инженерии и изящным искусствам. Они не несли бремени забот о благе целого государства. Но пусть держит молодого короля за простачка, если так угодно.

– Герр Пфистермейстер, не говорите загадками. Чем быстрее я во всем разберусь, тем будет лучше для всех.

Старый чиновник встал и, слегка прихрамывая, подошел к стене между высокими окнами. Он коснулся едва заметного выступа на резном фризе, и часть дубовой панели мягко отъехала в сторону.

– Здесь вы найдете бумаги, которые покойный король не доверял никому. Ознакомьтесь с ними очень внимательно. Как работает механизм, я покажу. И как открывается тайник с менее ценной перепиской – тоже. Там в основном личные письма. Кстати, за фальш-панелью книжного шкафа спрятан сейф с золотом для экстренных расходов и подкупов.

Пфистермейстер сделал паузу, а потом, едва заметно улыбнувшись уголком рта, добавил:

– А за портретом курфюрста скрыта бутыль коньяка. Его величество Максимилиан иногда говорил, что после доклада о состоянии армии ему необходимо либо выпить, либо исповедаться. Учитывая характер нашего разговора, сир, я бы советовал начать с первого.

Людвиг присвистнул, хоть это и было крайне неприлично. Чудесно. Если каждый раз, когда паника впивается в горло, ноги становятся ватными, а руки трясутся, как у заправского выпивохи, он начнет прикладываться к бутылке – точно сопьется. В семейный склеп такие рекомендации! Да и с тайниками дела не лучше, если в них может залезть – ну, не кто угодно, но все же? Это нужно поменять. Отто озадачить, что ли?.. Брат, несмотря на юный возраст, частенько предлагал нелепые, но на редкость рабочие решения.

– И запомните главное – король никогда не остается в одиночестве, – пожал плечами Пфистермейстер, поймав его взгляд. – Он волен только выбирать, кто именно будет находиться рядом с ним. Да и то не всегда. Вам следует быть очень осторожным в выборе союзников. Ведь вместе с ними вы выбираете и врагов.

Людвиг передернул плечами. Похожую фразу он уже слышал, и смысл ему не нравился. Он больше не ощущал себя человеком, свободным в своих чувствах и выборе. Он будто игрок выбирал фигуры для шахматной партии: посильнее – пройдет дальше, послабее – не жалко пожертвовать. Это было несправедливо! Последний трубочист в Мюнхене имеет больше воли, чем король.

– Я учту, – со вздохом ответил Людвиг, невзначай покосившись в сторону портрета. – И все же мне понадобится более конкретный совет: что, на ваш взгляд, сейчас первостепенно?

– Австро-прусский дуумвират[15], – без раздумий ответил старик, одобрительно кивнув. – Бавария зажата между ними, как между молотом и наковальней. Вена считает нас своим верным арьергардом[16], а Берлин – досадным препятствием на пути к объединению Германии. Канцлер Бисмарк – это не просто политик, это стихийное бедствие. Мы еще с ним наплачемся, помяните мое слово.

– Понимаю… – невесело хмыкнул Людвиг. – На похоронах отца австрийский и прусский послы едва не сцепились.

– Именно так. И это только начало. Побеседуйте с министром иностранных дел, к нему стекаются все сведения. Только учтите: половина ваших министров тайно грезит о прусских орденах, а вторая – об австрийских пенсионах.

– Скажите честно, – Людвиг мельком посмотрел на собеседника, – я вообще могу кому-то доверять?

Пфистермейстер неопределенно пожал плечами. Неужели даже с ним нельзя позволить себе откровенность? Что за странный взгляд? Будто не на короля смотрит, а на приговоренного к смерти.

– Боюсь, что никому.

– И вам тоже? – Людвиг удивленно вскинул брови.

– И мне тоже, – серьезно ответил чиновник. – Я предан короне, ваше величество. Люди приходят и уходят, а трон должен стоять непоколебимо. Я помогу, где сумею и сочту полезным для Баварии, но…

Если бы ответ был другим, Людвиг бы ему, пожалуй, не поверил. Но это знание не утешало. Сейчас, сидя в полумраке отцовского кабинета, юный король остро, почти физически ощутил леденящую тяжесть короны и абсолютное, пугающее одиночество.

Из жизни медленно исчезало все, что еще совсем недавно казалось важным. Семья? Со смертью отца она перестала быть единым целым. Друзья? В высшем обществе их и так почти нет. А те хрупкие связи, что еще существовали, вряд ли настолько прочны, чтобы выдержать все испытания. Жизнь безмерно далека от рыцарских романов. Возможность быть собой? Она первой летит на алтарь государственных интересов. И это только внутренний круг. А с внешней стороны бушует море политических страстей, через которое нужно вести страну. И единственное, что известно точно, – рифы в этом море расставляли более опытные люди.

Апрель 2018 года

Мюнхен, Бавария

Утреннее солнце лениво перебирало лучами по ветвям стройных лип, вытянувшихся, подобно прусским гвардейцам на плацу. Молодая весенняя листва еще не могла создать полноценную тень, и посетители пивного дворика при маленьком ресторане баварской кухни то и дело жмурились, уклоняясь от слепящих солнечных зайчиков. Впрочем, парочке, облюбовавшей единственный столик под навесом, это было на руку. Чем меньше свидетелей их встречи, тем спокойнее.

Пожилой мужчина с улыбкой намазывал кусочек румяного брецеля[17] щедрой порцией чесночного масла.

– Рад видеть тебя в добром здравии, присаживайся.

– Брецели и пиво? До полудня? Вы серьезно? – визави пренебрежительно хмыкнул. Вальяжно откинувшись на стуле, он принялся искоса изучать публику.

Пара возрастных туристов из Азии, обвешанных фотокамерами, словно заправские папарацци, как и собеседник, с наслаждением причмокивали, слизывая с губ пышную хмельную пену. Молодой клерк в строгом костюме, видимо, из ближайшего офиса, не спеша перелистывал страницы новомодной нынче книжонки про Черного лебедя, потягивая эспрессо, а компания местных пенсионеров с шахматной доской наперевес, очевидно, собиралась сыграть матч века – ну, судя по тому, какие жаркие споры велись. Скучно.

– В моем возрасте. – Мужчина напротив хитро прищурился. – Думать о здоровье уже поздно. Не так много времени осталось, чтобы насладиться маленькими радостями. Поймешь, когда доживешь до пенсии. Впрочем, можешь заказать себе кофе или воду.

– Я не доживу до пенсии, – заявление прозвучало беспечно. – Я на вредной работе. Полагаю, вы не ради чашки кофе дернули меня с задания? Есть причина посерьезнее?

– Есть. Дело касается нашего уговора со Штарнбергским Стражем. Ты ведь понимаешь, что твоя удачливость в делах – во многом часть этого соглашения.

– Конечно, – в голосе моментально прорезались стальные нотки. – До сих пор удивляюсь, что он существует… эм-м, не метафора, а реальный документ. Но там все просто же? Пока мы придерживаемся принципов справедливости, покровительство Стража на нашей стороне. Справедливость – это то, чего так не хватает современному христианству. Не все достойны прощения. Даже если очень сильно попросят.

– Философское замечание, – медленно кивнул пожилой мужчина. – Но в нашем случае тот, первый договор, заключенный «Орденом Тевтона» во благо объединенной Германии, имеет физическую форму и юридические нюансы.

– Немецкая бюрократия, конечно, притча во языцех, но чтобы настолько…

– Настолько. Стражу была передана некая ценность, и пока эта ценность у него, ордену сопутствует удача. Но договоренность все еще можно расторгнуть. Чего нам, как ты понимаешь, не хотелось бы.

– Говорите…

– Дело в том, что в начале прошлого столетия документ был украден. Все это время он находился… вне нашей юрисдикции. Но недавно появился след. Нужно проконтролировать одного человека и помешать ему совершить… необдуманный поступок. И проследить еще кое за кем.

На стол легла пачка фотографий.

– Что? – послышался негромкий свист: наемник явно не ожидал увидеть эти лица.

– Теперь ты понимаешь, почему я не мог попросить никого другого?

– Да уж, задачка. Вы хотите, чтобы я их… того?

– С этим возникнут какие-то проблемы? – Мужчина вопросительно изогнул бровь.

– Страж не любит напрасных жертв. Как и я. Вы это знаете.

– Знаю. Вот и постарайся обойтись малой кровью. Как ты умеешь. Связь будем держать как обычно. Главное – не спускай глаз с девчонки. Всем будет лучше, если она покинет Баварию как можно скорее.

– Хорошо. Постараюсь ее припугнуть.

– Что до второго… Страж переживет эту потерю.

В ответ раздался невеселый смешок. Наемник привычным движением спрятал фотографии и поднялся из-за стола.

Апрель 2018 года

Берг, Бавария

Комната, куда заселили Леа, располагалась на втором этаже и окнами выходила на восток. Минусом можно было считать отсутствие кондиционера – весна в этом году выдалась аномально жаркой. А плюсом… Оставшись наедине с собой, девушка подошла к письменному столу и распахнула окно. Вместе с потоком свежего воздуха, всколыхнувшим листы на столе, в комнату ворвался аромат только что скошенной травы. Леа вдохнула полной грудью, наслаждаясь естественным природным парфюмом и атмосферой умиротворения.

Комнату смело можно было назвать аскетичной обителью благонравной немецкой девицы. В обстановке царила сдержанная простота. Кровать с небрежно накинутым пледом из овечьей шерсти, старый расписанный цветами комод с потертыми медными ручками. Над комодом висело овальное зеркало в тонкой раме из светлого дерева. Рядом с дверью ютился большой и несколько несуразный двустворчатый шкаф с зеркальной дверцей. У окна стоял письменный стол. Основательный. Дубовый. Сейчас таких уже не делают.

Словом, все вокруг было чисто, просто и очень искренне.

Вид из окна только дополнял идиллию. Пейзаж словно из сборника сказок: за невысокой оградой на холме начиналось лоскутное пастбище. Благодаря аномально жаркому апрелю луг уже вовсю пестрел цветами: среди сочной зелени рассыпались головки красного клевера и ярко-желтые чашечки лютиков. Кое-где синели пятна диких незабудок и живучки, заменяя еще не распустившиеся васильки. Между ними, словно тяжелогруженые баржи в зеленом море, лениво бродили коровы. Белые, рыжие, пятнистые – лиловых не нашлось. Под ногами буренок суетились овцы с мягкой шерстью, похожей на облачко, и тощими ногами. За пастбищем начинались изумрудные, словно на них наложили несколько ярких фильтров, холмы. Дальше чернела полоса леса – до самого подножия высоких гор со снежными вершинами. Альпы.

Леа смотрела на пейзаж и чувствовала, как вместе с ликующим восторгом ее охватывает иное чувство. Необъяснимая тревога, что зародилась еще в поезде, медленно нарастала, шаг за шагом овладевая сознанием.

От окончательного погружения в состояние паники спас настойчивый стук в дверь. От неожиданности Леа подпрыгнула.

– К вам можно, принцесса? – осведомился Райнер и, не дождавшись ответа, распахнул дверь.

– Ну и смысл стучать-то? – проворчала она, поспешно расправив покрывало на кровати.

Пока Леа осматривалась, Райнер успел не только переодеться, но и принять душ – капельки воды все еще поблескивали на волосах. На нем красовались обтягивающая футболка темно-оливкового цвета, выгодно подчеркивающая плечи и грудь, и светло-коричневые ледерхозен, едва доходящие до колена. Кеды на ногах сменили коричневые мокасины, а в руке Райнер держал традиционную баварскую шляпу с пером. Он будто только что вышел из палатки на Октоберфесте. Но, как ни странно, ему шло. В общем, Райнер и в мешке из-под отрубей выглядел бы потрясающе.

– Ну, теперь я полностью интегрирован в местную культуру, – с насмешкой сказал он, лениво прислонившись к косяку двери. Зеленые глаза весело блеснули. – А где твой дирндль[18], Гретхен?

– А у меня нет привычки возить с собой театральный реквизит, – скривилась Леа, в глубине души завидуя естественности Райнера. – А ты что-то хотел, Гензель? Ну кроме того, чтобы поразить меня своей неземной красотой?

– О! А получилось, да? – Райнер игриво подмигнул. – Пошли завтракать. Хайке уже накрыла стол и будет очень обижена, если ты не спустишься. А после завтрака я бы предложил проехаться до Нойшванштайна. Ты ведь впервые в Баварии?

– Замок «Спящей красавицы»? Ты серьезно? – Леа закатила глаза. – Это же просто аттракцион для туристов.

– Ох, Леа, такой снобизм даже обижает. Ты точно историк? – Райнер лукаво прищурился. – А как же дух Людвига Баварского? Неужели эпоха последнего романтика Европы не вызывает у тебя ни капли трепета?

Леа стоило огромных усилий выдавить из себя улыбку. Пожалуй, во всей мировой истории не нашлось бы личности, которая интересовала ее меньше. Одержимость Элизы «королем-мечтателем» и ее последующая гибель оставили в душе Леа стойкое отвращение ко всему, что хоть как-то касалось Людвига. Но делиться этим с Райнером в планы не входило.

– Я выросла на берегах Рейна. – Леа медленно подошла к окну и задумчиво посмотрела на коров. – И, как и твой Людвиг, между прочим, больше восхищаюсь эпохой Средневековья и ее памятниками.

– Вот как?

– Да. Ты когда-нибудь бывал в Эльце?

– Конечно, – тут же кивнул Фаст, оживившись. – Именно там происходит действие моего первого успешного романа «Кровавая вуаль Леди в алом»…

– Он не менял хозяев с основания в XII веке, представляешь? Ни разрушений, ни серьезных перестроек… Вот там действительно живет история! А Нойшванштайн… – Леа снисходительно усмехнулась. – Людвиг будто специально его для Диснея строил, воплотив самые глупые романтические иллюзии.

– Ох уж это снисходительное высокомерие поклонников Карла Великого[19], – захохотал Райнер. – Сразу видно, что твой куратор – Штайн. Но если Людвиг II и Бисмарк тебя не вдохновляют, то стоило ли себя мучить ради строчки в резюме? Подозрительно.

– С каких пор командировки стали противозаконными? – Леа слегка улыбнулась. – Меня герр Штайн убедил поехать. Точнее, так получилось. В последний момент его напарник заболел, и помочь с подготовкой было некому. Ну и не надо недооценивать строчки в резюме.

Райнер нахмурился. Несколько секунд он размышлял, но после, просияв, хлопнул себя по лбу.

– Да что я тебя слушаю? Других-то планов все равно нет. Поедим и поедем. Даже критиковать лучше то, что видел своими глазами. К тому же ты должна мне желание!

Он схватил замершую от неожиданности Леа и потянул в сторону двери. Конечно, стоило бы отмахнуться, но как раз в этот момент желудок предательски заурчал, напомнив об отсутствии нормального завтрака. И ужина тоже. В общем, ничего не оставалось, как позволить Райнеру увести себя в ресторан.

Ароматный дымок жареного бекона настиг их еще на верхних ступеньках. Он призывно щекотал ноздри, обещая подарить наслаждение не хуже кокосового батончика.

– Чувствуешь? – Райнер повел носом. – Баварцы знают толк в хорошей еде! Божественные рульки, томленные в пиве, с запеченной хрустящей корочкой! А кнедли[20] с луком и шкварками? А картофельные оладьи с яблочным муссом? Истинное наслаждение! Самую вкусную немецкую еду придумали в Баварии. Отвечаю!

– У нас тоже хорошая кухня! – из принципа возмутилась Леа, судорожно вспоминая рурские деликатесы, которыми можно было бы с ходу поразить самого привередливого гурмана.

– Да-да. – Райнер с долей брезгливости покосился на девушку. – Я что-то слышал про ваши булочки с сырым свиным фаршем. Буду в Бохуме, обязательно сводишь меня попробовать эту экзотику. В конце концов, это не должно быть хуже сверчков, которыми меня кормили в Таиланде.

Леа поджала губы. Некоторые блюда рурской кухни действительно своеобразны и вызывали оторопь не только у иностранцев, но и у жителей соседних регионов.

– Пресвятая Мария! – всплеснула руками Хайке, услышав обрывок последней фразы. – Ни за что не позволю моим гостям есть сверчков! Проходите, деточки. У нас по-простому, но от души.

Леа вымученно улыбнулась. Хайке проводила их к столику у окна, выходящего на небольшой пивной дворик. Наверное, здорово сидеть там вечерами, завернувшись в плед, попивать согревающий травяной чай и смотреть на бескрайнее звездное небо.

– Прошу, фройляйн Тиль, присаживайтесь. – Райнер с шутливым поклоном отодвинул стул.

– Благодарю, герр Фаст. – Леа решила, что Райнера, как и любые жизненные невзгоды, надо переносить стоически, поэтому, смирившись, села на предложенное место.

Накрытый стол заставил Леа удивленно ахнуть. Нет, декор был вполне ожидаемым и по-деревенски милым. Большая часть столешницы пряталась под расшитой накрахмаленной салфеткой, прижатой изящной вазочкой с сухоцветом. Фарфоровый кофейник с узким длинным носиком и золоченой окантовкой на крышечке, белоснежный молочник ему в пару, чашки, словно из сервиза ее бабушки, привезенные еще из ГДР. Но вот угощения… Леа зажмурилась и потрясла головой, решив, что от голода ей могло и привидеться. В центре стола, рядом с вазочкой, на деревянной подставке стояла большая чугунная сковорода, в которой шкворчала золотистая картошка, переложенная луком и хрустящими шкварками. На картошке покоилась глазунья с яркими оранжевыми желтками. Рядом в плетеной корзинке лежали ломти черного хлеба, будто только что вынутого из печи, с румяной корочкой. А вокруг, завершая картину, располагались баночка с горчицей, пестрые миски с маринованными огурцами и тарелка с нарезанным спиралью дайконом.

– Приятного аппетита, дорогие, – подмигнула Хайке, – я буду поблизости.

Райнер сел и с довольным видом потер руки.

– Ну-с, приступим… Ты не скромничай! День предстоит долгий, но интересный. Обещаю.

Леа налила кофе, который оказался выше всех похвал, и потянулась за вилкой. Болтовню Райнера она уже не слушала.