12 июня 1886 года

Берг, Бавария

София, рассудок велит мне отбросить сантименты: времени осталось так мало, что каждая строка должна быть посвящена делу. Со скорбью в сердце я уступаю голосу разума, ведь мы дошли до самого важного.

В марте 1870 года я совершил тайную поездку, от которой должен был отказаться. Как правоверный католик, я содрогаюсь, вверяя бумаге это откровение и признание в своем малодушии. В ту ночь, в охотничьем домике, я едва не предал веру отцов, едва не начал торговать душами моих подданных.

Я устоял. Я отказался от их условий. Но лишь покинув тот адский круг, осознал: обещанная расплата еще настигнет меня. Бисмарк не прощает непокорности. А его покровители еще меньше склонны к милосердию. Если бы тогда мне кто-то подсказал, во что я вовлекаю себя и Баварию, видит Бог!

14 марта 1870 года

окраины Мюнхена

Полная луна застыла в зеркальной глади круглого лесного озера, отражаясь в нем осколком серебра. Вокруг, точно стражи, высились черные силуэты елей, надежно укрывая от постороннего взора небольшой дворец, скромно называемый «охотничьим домиком».

Людвиг неторопливо шел по дорожке из светлого щебня, серебрившейся под луной, и думал о том, что тайных визитов в его жизни стало едва ли не больше, чем официальных выходов в свет. В Европе давно пахло порохом. Предчувствие большой войны висело в воздухе дамокловым мечом. Поэтому, когда в Мюнхен прибыл доверенный посланник Бисмарка с настоятельной просьбой тайно встретиться с канцлером, это не вызвало удивления.

Удивление и беспокойство настигли Людвига позже. Охотничий домик оказался скрыт в такой глуши, что даже провожатый не раз сбивался с пути, прежде чем они достигли цели. Но истинное возмущение вызвал прием: карету остановили у ворот, заставив короля идти дальше пешком без охраны. Это выходило за любые рамки приличий, и Людвиг хранил молчание лишь потому, что поносить слуг счел делом бесполезным. Он намеревался высказать претензии хозяину лично.

Парадная встретила баварского короля негромкой музыкой. В ней угадывался стиль Вагнера, но само произведение оставалось незнакомым. И невозможно было понять, где скрыты музыканты: звуки обволакивали, точно плотный полог, заглушая прочие шумы. Да и была ли это музыка на самом деле, или она лишь чудилась?

У входа встречали с факелами. Пляшущее живое пламя отбрасывало рваные тени, возвращая времена Средневековья. Очередной каприз хозяев или знак того, что ветер прогресса не донес в эту глушь вести об изобретении газовых фонарей?

Полутемный коридор вел в такую же залу.

Длинный стол был уставлен бутылками и блюдами с закусками. В ветвистых канделябрах горели толстые свечи. Их пламя не дрожало, а исступленно тянулось вверх, к потолку, источая при этом удивительно мало света – даже камин в углу справлялся лучше.

Десятка два лиц за столом. Некоторые знакомые, с большинством же Людвигу встречаться не приходилось. Пруссаки и представители малых германских земель. Все прибыли задолго до него, и то, что следовало обсудить без посторонних ушей, явно было уже решено.

– Добрый вечер, сир.

Отто фон Бисмарк, разумеется. Сегодня в военном мундире, при сабле. Надеется запугать?

– Прошу прощения за отход от правил этикета, но в нашем кругу не принято представлять гостей, – произнес канцлер, и в его голосе проскользнули стальные нотки. – Если вы с кем-то не знакомы, значит, в этом пока нет нужды. На все ваши вопросы мы дадим ответы, но чуть позже. Присаживайтесь, прошу вас.

Невидимый в полумраке слуга выдвинул кресло. Место оказалось крайне неудобным – прямо напротив камина: яростное пламя слепило, мешая разглядеть лица тех, кто сидел в дальнем конце стола. Зато напротив Людвига, спиной к огню, расположился Рихард Вагнер, находившийся здесь явно не в качестве придворного композитора. И он же взял слово.

– Ваше величество, здесь собрались те, кому небезразлична судьба Германии. Не Пруссии, не Бремена и не Баварии, а той великой державы, которую нам еще предстоит воздвигнуть. Веками германцы истребляли друг друга в междоусобицах, пока иные народы строили империи. Этому пора положить конец.

Слух снова улавливает музыку. Кажется, языки пламени в камине движутся ей в такт.

– Гордый дух древних тевтонов живет в каждом из нас, взывая к единству. Наш союз уходит корнями в глубину веков, и ныне настало время вновь явить его мощь. «Круг Тевтона» – так издревле зовется наше братство.

Людвиг задумался. Значит, «Круг Тевтона». Помнится, в первую встречу в Швейцарии Вагнер был скуп на детали. Получается, теперь им действительно понадобилась Бавария, раз они раскрывают карты. Что ж, стоит выслушать до конца.

Музыка звучит громче. Резче. Тревожнее. Давит, лишая воли.

– Древние силы сокрыты в этой земле со времен первых королей. Мы, члены ордена, веками познавали их природу и направляли их мощь на службу великих целей. С каждым годом наш круг растет, вбирая в себя лучших сынов Германии.

– Не боитесь? – уточнил Людвиг, пытаясь вынырнуть из вязкого болота, в которое медленно погружалось его сознание.

– Кого же? – Вагнер изобразил на лице легкое изумление.

– Тех самых сил. Древних, темных и неподвластных смертному.

На губах замерли так и не произнесенные слова молитвы.

Вагнер усмехнулся. Он неподвижно проследил за тем, как густая черная струя вина наполняет его бокал, и, сделав неспешный глоток, внимательно посмотрел на короля. От этого взгляда Людвига пробрал озноб. Зловещий ореол, венчавший голову композитора, лишь прикидывался отсветом камина. На деле багровое, удушливое сияние, лишенное живого тепла, больше походило на адово пламя.

Пресвятая Дева, защити!

– Грядущее величие Германии требует жертв. И мы готовы их принести.

– Жертвы? О чем вы? Я – католик, – лихорадочно заявил Людвиг, чувствуя, как горячее дыхание бездны подступает к сердцу. Лишиться жизни – с этим он еще мог смириться, но пожертвовать бессмертием души был не готов.

– Мы тоже не язычники, – с усмешкой раздалось с темной стороны стола.

Хельмут фон Мольтке, начальник прусского Генерального штаба. Что он забыл среди фанатиков? Или их вражда с Бисмарком – лишь спектакль для толпы?

– На войне все средства хороши, а войны нам не избежать, – отчеканил Мольтке.

– Позвольте, поясню, – вступил Бисмарк. – Усиление германской мощи ненавистно Франции. Император Наполеон III спешно и, как он полагает, скрытно укрепляет армию. Его планы очевидны: напасть, пользуясь нашей раздробленностью, и разгромить нас поодиночке. Мы обязаны упредить удар. Нужно обрушить на него железный кулак, пока он защищается лишь растопыренными пальцами.

Пронизывающей болью грохот барабанов отзывается в висках. Пламя свечей устремляется вверх, ослепляя. Людвиг чувствует, как музыка проникает под кожу, парализуя волю. Звуки более не обволакивают – они диктуют чужую волю.

– Мы отобьем у них желание косо смотреть в нашу сторону. Победным маршем пройдем до Парижа! – Бисмарк почти перешел на крик. В глазах его полыхал огонь безумия. – Каждый француз ощутит на горле тяжесть немецкого сапога. Германия превыше всего!

«Полет валькирий».

Мелодия обретает знакомые торжественно-беспощадные ноты. Тени на стенах несутся в призрачной скачке, сливаясь с грохотом невидимых барабанов. Вагнер, прикрыв глаза, дирижирует этим хаосом, окончательно подавляя волю короля.

Сквозь музыкальный дурман прорезался сухой голос Мольтке:

– Баварии даны гарантии неучастия в германских распрях. Но перед лицом внешней угрозы я не допускаю и мысли, что ваша армия останется в стороне. Нам нужны ваши полки, Людвиг. Нам нужны вы.

– Мы предлагаем сформировать отдельный баварский корпус под единым командованием, – голос Бисмарка звучал теперь ровно, почти вкрадчиво. – Смею рекомендовать генерала фон дер Танна.

– Самый дельный военачальник в вашей армии, – подтвердил Мольтке.

Людвиг промолчал, проглотив издевку. Он понимал: его привезли сюда не советоваться. Поражение трехлетней давности сделало Баварию заложницей, а самого короля – узником обстоятельств. Отказ означал бы потерю трона или самой жизни. Но и это можно принять. В разы страшнее – впустить в свою душу холод древней тьмы, которую компания за столом наметила в союзники. В этом зале выбор казался лишь горькой иллюзией.

Людвиг машинально потянулся к вину. В голове затихающим эхом пульсировало: Dum spiro, spero[34].

– Ах да, в каждый корпус, – продолжал Бисмарк, – «Круг» направит своих людей. Они будут наблюдать за выполнением договоренностей. И по необходимости окажут нашим войскам поддержку. Порой кровь эффективнее проливать вовсе не на поле брани. В прошлую кампанию вы могли в этом убедиться.

Людвиг похолодел. Жертвоприношение. Они приносили в жертву своих солдат, чтобы одержать победу над Баварией и Австрией? А теперь королю открытым текстом предлагали превратить и своих подданных в отару обреченных агнцев, которых Бисмарк станет вести на заклание, повинуясь воле жестоких покровителей.

– Нет, – твердо прервал его Людвиг. – Баварцы не станут стадом жертвенных баранов.

– Если вы не заплатите малую цену сейчас, после она может оказаться непосильной. Вы уверены в своем решении? – Бисмарк буравил Людвига пристальным взглядом. Собрание замерло, ожидая исхода этого негласного поединка.

– Я уверен, – отрезал Людвиг, поднимаясь с места.

– И лично готовы расплатиться за неудачи или успех? Цена победы, Людвиг, обычно высока.

– Готов! Я никогда не соглашусь на ваши методы! Я – католик. Им родился, им и умру!

– Что ж, – Бисмарк примирительно поднял ладони. – В таком случае доверимся силе оружия и храбрости наших воинов. А после победы мы воздвигнем Великую Германию. Равноправный союз, в котором каждый немец будет чувствовать себя в безопасности.

Людвиг кивнул. Этот раунд остался за ним. Но война с Францией была лишь прелюдией к чему-то гораздо более страшному. Однако цену своих неосторожных слов Людвиг тогда еще не ведал.

Апрель 2018 года

Берг, Бавария

Снаружи уже почти стемнело, когда Леа в условленный час с облегчением покинула гостевой дом. Не то чтобы одиночество сильно угнетало ее, но сумерки – странное время. Особенно здесь, на берегу Штарнберга. Границы реальности размываются, и каждый шорох, каждый стук, каждый прорвавшийся сквозь шторы силуэт обретают плоть и волю. Тени игриво кружат над человеком, смеются, щекочут, стремятся завлечь в свой бестелесный мир, откуда живым нет пути назад. Именно это ощущение постоянной борьбы реального и иллюзорного выматывало и гнало прочь.

Вдохнув густой, влажный воздух, Леа потерла ладони. Зябко. Спортивный костюм так и не нашелся, пришлось остаться в темных офисных брюках, накинув сверху вязаный кардиган. В сочетании с ботинками, подаренными Вильгельмом, наряд выглядел нелепо, но в темноте это не имело значения. Зато отсутствие непродуваемой толстовки ощущалось остро.

Кардиган был неплох – шерстяной, грубой вязки, с огромными, почти комичными пуговицами и мягким байковым подкладом. Но промозглый ветер легко пробирался сквозь широкие петли, заставляя кожу покрываться мурашками. Не страшно – водоемы всегда дышат прохладой, особенно по вечерам.

Со стороны леса, обрамляющего озеро, тянуло ароматом хвои, а низко стелющийся туман создавал впечатление, будто Леа внезапно перенеслась в хмурый Форкс[35], население которого уменьшается с катастрофической быстротой.

Совсем иная атмосфера царила во дворе соседнего дома, куда ушли веселиться Хайке и Михаэль. На фасаде горела наружная гирлянда, едва слышно, чтобы не раздражать окружающих, по переменке с Удо Юргенсом пела Хелена Фишер. Доносились смех и звон бокалов. А запах жареного мяса и ароматного чесночного хлеба был так хорош, что хотелось бросить все и присоединиться к этим незнакомым, но, похоже, очень душевным людям. К сожалению, когда бог раздавал спонтанность, Леа стояла в очереди за ответственностью. Райнер будет ждать. Вот Стаси – та точно отправилась бы болтать с соседями и вернулась под утро с бутылкой вина и контейнером мяса к обеду. Леа улыбнулась, в очередной раз пообещав отчитать паршивку за костюм и беспорядок в своем чемодане, и зашагала в сторону калитки. Райнер скоро подъедет.

Но чем ближе Леа подходила к дороге, тем тише становились окружающие звуки. Будто она тонула и никто и ничто не могло пробиться сквозь толщу воды.

Туман. Плотный, тяжелый, с едва различимым алым оттенком. Сегодня в его власти оказалось не только озеро. Туман полз низко, цепляясь за траву и дорожные камни, и, словно живой, поглощал деревья и дома, стоявшие по ту сторону дороги. Чуть ближе к озеру размывал контуры реального мира и превращал уже почти летний пейзаж в декорацию мистического хеллоуинского фильма. Казалось, только низкий, символический забор, огораживающий территорию гостевого дома, оставался для тумана неким рубежом, тонкой чертой, за которую невозможно зайти. По крайней мере, во дворе видимость пока оставалась лучше, чем за его пределами. Будто свет здесь еще был в силах сопротивляться мгле.

Леа остановилась. Впопыхах она позабыла очки в комнате. Ошибка с ее незначительной близорукостью хоть и не фатальная, но досадная. Играющая на руку расшалившемуся подсознанию.

Глубоко вдохнув и досчитав до десяти, девушка переступила порог калитки. Тут будто было холоднее. Туман игриво окутал ее так, что собственные ладони Леа различала с трудом. Ей вдруг почудилось, что этот туман – живое существо, обнюхивающее ее, словно хозяйский пес нового человека, пришедшего в дом.

Вдалеке, со стороны воды, зазвучала мелодия. Нагнетающая. Пробирающая до мурашек. Пугающая. Будто в ближнем кемпинге кто-то решил скрасить вечерние часы, дополнив картину торжественно-погребальным маршем.

Прислушавшись, Леа похолодела.

«Полет валькирий». Мелодия – предвестница смерти.

Та самая, что преследовала ее со злополучного сна в поезде. Девушка отступила назад, но калитки за спиной уже не оказалось. Ни дома, ни соседского сада, ни докучливой в иные времена Хелены Фишер. Со всех сторон Леа окружал плотный туман. И мелодия звучала все громче, приближая нечто пугающее и неотвратимое. От чего невозможно укрыться.

Не стоило покидать дом сегодня так поздно. Страж становится слишком сильным в канун Белтейна. Я не сумею защитить.

Голос прозвучал прямо над ухом. Глухой, мягкий, тревожный. И знакомый. Те же интонации, что во сне, но теперь Леа точно знала, кому они принадлежат!

– Вильгельм? – отшатнулась девушка, оглядываясь по сторонам. – Это ты? Ты здесь?

Но вместо Вилли заговорил кто-то другой. Пугающе равнодушный. Его интонации порождали тот самый потусторонний животный страх, зашитый на подкорку у самых равнодушных скептиков. Страх, обращающий в правоверных даже самых рьяных атеистов.

Мне жаль твоих трудов, но время пришло. Тебе придется уступить. Сегодня, завтра или через неделю – не важно. Мы закончим нашу игру.

Леа судорожно перебирала в голове факты. Белтейн – кельтский праздник начала весны. Его до сих пор справляли на Руре; в Баварии, наверное, тоже, правда назывался он иначе: «Майские танцы». Ничего пугающего праздник в себе не нес: веселая ночь накануне первого мая, когда жгут костры, украшают деревья лентами, танцуют и поют. Обычное народное гулянье наподобие Октоберфеста. По крайней мере, Леа воспринимала его именно так.

– Да кто здесь?! – огрызнулась она. – Выходите!

У нее все еще оставалась надежда, что это Вилли пытается ее разыграть. Но, с другой стороны, он не Райнер, и вряд ли стал бы так подтрунивать над ней. Да и Райнер бы не стал.

Уходи, Леа! Немедленно уходи!

Чудно, Вилли! Еще бы знать куда!

Взгляд судорожно метался в надежде зацепиться за что-то реальное. После смерти мамы Леа часто накрывало чувство безысходности. Боль, обида и страх душили ее в прямом смысле. Тогда психолог советовала ухватить что-то реальное: звук или предмет и сконцентрироваться на нем. И сейчас, несмотря на дурацкие попытки храбриться и ругать голоса из тумана, паника подобралась слишком близко. Только вот реальности вокруг не осталось. Лишь вязкий туман, прячущий кошмары, и еще более ужасающее творение Вагнера, все громче и громче гремевшее над озером похоронным маршем.

Вперед, иди вперед. Ты там, где должна быть.

Легкое колыхание – и из плотной молочной мглы выскользнула полупрозрачная фигура молодой женщины. Тонкая, словно тростинка, сотканная из ветра и лунного света. Ее струящиеся одежды колыхались подобно белому парусу. Воздух дрожал, до неузнаваемости размывая черты. Или это просто ветер так сильно бил в лицо, что на глазах выступили слезы?

Преломляясь сквозь соленую призму, силуэт терял резкость, ускользал в область периферийного зрения, сводя с ума своей реалистичностью.

Элиза Бауэр.

– Мама! – взвизгнула Леа срывающимся голосом.

Женщина стояла посреди дороги, чуть наклонив голову, и печально улыбалась. Молодая и такая наивная. Она была ненамного старше теперешней Леа, когда уехала в свою последнюю командировку.

Леа сделала шаг. Потом другой. Она двигалась вперед, боясь, что мираж исчезнет. Даже самый суеверный человек вряд ли испугается призрака кого-то близкого, а Леа суевериями не страдала. В то мгновение в ней проснулась маленькая девочка, которая когда-то пряталась за маминым платьем и боялась темноты. Та девочка хотела лишь одного: обнять мать, вдохнуть знакомый аромат духов и спросить: «Почему ты ушла так надолго? Почему не вернулась? Почему выбрала не меня?»

Мир вокруг растворился. Страх отступил, освободив место потоку слез, так долго копившемуся внутри.

– Мама! – Леа замерла в паре метров от фигуры.

Элиза выставила перед собой ладонь и с грустной улыбкой покачала головой.

Леа, назад!

Резкий оклик Вильгельма, а следом – яркий свет, больно ударивший по глазам, и остервенелый скрип тормозов. Фары прорезали мглу, ослепили, и в то же мгновение машина влетела прямо в то место, где стояла Элиза. Воздух вспыхнул красным заревом стоп-сигналов, и фигура растаяла, как кольцо сигаретного дыма, выпущенное фокусником.

Леа вскрикнула, безнадежно заслонившись руками, но удара не последовало. Туман медленно осел на асфальт, и девушка увидела бледного, словно призрак, Райнера, ошарашенно взирающего на нее сквозь лобовое стекло кабриолета. Секунду они смотрели друг на друга в полном оцепенении. Райнер опомнился первым. Он выскочил из-за руля и бросился к девушке.

– Леа! Что ты делаешь посреди дороги?! Я же мог… – увидев ее лицо, Райнер осекся.

Она стояла неподвижно, бледная, как тень, а по щекам безостановочно текли слезы.

– Ну ты что? – тут же смягчился Райнер, обнимая Леа и мягко поглаживая по голове.

Девушка не сопротивлялась. Она уткнулась носом в его вельветовый пиджак и прошептала:

– Ты… ты видел ее? Женщину в тумане?

– Женщину? – тихо переспросил Райнер, запуская ладонь в ее волосы. – Нет, не видел. Но туман такой плотный, что… Господи, чуть не сбил тебя, глупую.

Он порывисто дышал, его руки сжимали Леа все крепче.

– Здесь была мама… Моя мама. – Она подняла заплаканное лицо. – Правда! А еще я слышала Вилли. Он хотел, чтобы я ушла. И еще один голос…

– Леа… – Райнер бережно стер слезы с ее щек и замер.

Его глаза нездорово заблестели. Так бывает у человека, выпившего на морозе стопку шнапса: он вроде и не пьян, но взгляд меняется – в нем поселяется толкающая на безумства лукавая чертинка. Иногда страх хмелит не хуже вина.

– Они говорили про Белтейн. Они хотели… – продолжала тараторить Леа, завороженно наблюдая, как зрачки Райнера темнеют, поглощая побледневшую радужку.

Бешено колотящееся сердце в один миг рухнуло в пятки. Леа судорожно вдохнула и попыталась отступить, но Райнер не позволил. Он медленно наклонился, бережно обхватил ее лицо ладонями и едва коснулся губ.

Поцелуй обжег. Вспыхнув ярким огоньком, он раскрасил щеки в цвет закатных облаков. Глотком согревающего глинтвейна разлился по телу, дурманя голову и вытесняя страх. Отличный способ купировать панику – жаль, Леа раньше об этом не знала.

Райнер быстро отстранился, всматриваясь в ее лицо, будто проверяя – не переборщил ли. Леа же машинально потянулась к нему, не желая отпускать этот внезапный источник тепла и покоя. Райнер улыбнулся и снова поцеловал ее – теперь глубже, увереннее, обжигая нежданной, но желанной страстью.

Мир вокруг исчез, закружился в урагане желаний, оставляя лишь судорожные вздохи и дрожь в руках, блуждающих по спине Райнера. Леа не помнила, когда в последний раз позволяла себе так целоваться – открыто, без оглядки, прямо посреди улицы. Да и позволяла ли вообще? Она ведь не мама и не Стаси, чтобы так легко поддаваться чувствам.

Мысль о подруге отрезвила. Леа резко отстранилась, едва не оступившись. Господи… Стаси ведь говорила, что очарована писателем и будет честно бороться за его сердце.

О чем она только думала?

– Все хорошо? – уточнил Райнер.

Поняв, что Леа засомневалась, Фаст поднял ладони, демонстрируя, что не представляет угрозы.

– Райнер, я… – Леа не знала, что соврать. Да и не умела. А признаться, что вовсе не против продолжить этот спонтанный поцелуй, язык бы не повернулся. Да что за мысли?!

– Ты испугалась, принцесса, – спокойно подсказал он, выделяя каждое слово. – Так бывает.

Леа растерянно кивнула. Неловкость между ними сгущалась. Даже туман отпрянул на несколько шагов, словно стесняясь быть свидетелем откровений.

– Да! Точно. Я просто испугалась, – поспешно согласилась она, с облегчением ухватившись за удобную версию. – Я обычно не целуюсь с…

Леа запнулась, не зная, как закончить фразу, чтобы это не прозвучало обидно.

– С умопомрачительными богатыми красавчиками, известными на весь мир? – Райнер самодовольно усмехнулся, но от тычка в бок увернуться не успел. – Ой! Но-но, фройляйн, давай без рукоприкладства.

Он потер ушибленное место, но глаза его по-прежнему смеялись.

– А еще ты настоящий огонек. – По лицу Фаста расплылась озорная улыбка. – Мой маленький страстный огонек, – добавил он тише, насмешливо глядя на нее поверх очков. – Давай, принцесса, садись в машину. Эти призраки и голоса мне не слишком нравятся.

– Ты тоже их слышишь? – уточнила Леа, предпочтя проигнорировать его двусмысленные комплименты.

Райнер настороженно огляделся. В таком густом тумане рассмотреть что-либо было почти невозможно. Он и саму Леа заметил в последний момент. Искать здесь призраков – все равно что ловить черную кошку в темной комнате. Или все-таки…

Периферийное зрение выхватило из белесого марева тонкую женскую фигуру. Она мелькнула и тут же бесследно исчезла. Райнер потряс головой. Стирая последний след, туман сомкнулся.

– Здесь никого нет, Леа, – тихо, но серьезно сказал Райнер. – Пошли, ты вся дрожишь.

Леа медлила, вглядываясь в сумрак. Тщетно: Райнер будто разогнал всех сразу – и Вилли, и Вагнера с его валькириями. Музыка стихла, над озером вновь зазвучали голоса соседей и щебет птиц. Исчезла и мама. На дороге, где только что стояла тень Элизы Бауэр, теперь кружила лишь серебристая дымка.

Райнер взял Леа за руку и повел к машине. Распахнув дверцу, он на миг притянул девушку к себе, вдыхая аромат ее волос.

– Ничего не бойся. Я рядом.

Леа села в салон. Снаружи туман сгущался, но внутри было тихо – если не считать бешеного стука ее сердца.

Поначалу ехали молча. Дорога петляла между темными холмами, озеро осталось позади. Но холод будто перебрался на заднее сиденье: несмотря на закрытый верх и печку, Леа зябко ежилась, кутаясь во влажный кардиган.

– Думаешь, я рехнулась? – невесело усмехнулась она, когда молчание стало невыносимым.

– Думаю, твои голоса правы. В Белтейн нужно быть настороже с легендами, – не сводя глаз с дороги, ответил Фаст. – Не зря же их сочинили.

– Да что в Майских танцах-то опасного? – обреченно вздохнула Леа. Если бы она хотела попасть в сказку, то отправилась бы в Диснейленд, а не в Баварию.

– Молодежь, – пробормотал Фаст со снисходительным взглядом. – Ладно сейчас, ты стала серьезной фройляйн. Но в детстве тебе что, сказок не читали?

Леа закатила глаза:

– В детстве мне рассказывали сказки исключительно про принца Людвига и принцессу Софи и пичкали задачами на логику.

– И что же приключилось с логикой? – Райнер иронично приподнял бровь, но, наткнувшись на хмурое выражение лица, понял, что шутку не оценят. – Прости. Историю «Маленькой ведьмы» помнишь?

– Смутно, – призналась Леа. – Что-то про ведьму, которая стремилась стать хорошей и делала хорошие дела. Но в итоге оказалась плохой. В общем, наш мир не готов к добру.

– Упускаешь самое для нас важное, – улыбнулся Райнер. – Она готовилась к Вальпургиевой ночи. А Вальпургиева ночь…

– …это и есть Белтейн. Время шабашей, – сообразила Леа.

– Время, когда граница между мирами особенно тонка и в нашу реальность выплескивается волшебство, – с интонациями песочного человечка из детского вечернего шоу заговорил Райнер. – Травы обретают целебную силу, духи свободно путешествуют и…

– Лезут с непрошеными советами и просьбами? – нервно хохотнула Леа.

– И это тоже, – согласился Райнер. – В общем, думаю, стоит держаться от озера подальше. Не нравится мне это светопреставление по вечерам.

– Думаешь… Штайна мог убить этот… Страж?

– Нет. Не сам. – Райнер замолчал, будто бы не хотел делиться информацией. – Не уверен…

– Да рассказывай уже! – не выдержала Леа: она терпеть не могла, когда из человека, особенно такого словоохотливого, как Райнер, приходилось вытаскивать каждое слово.

– Помнишь, я рассказывал, как приобрел водобоязнь? – сконфуженно ответил он.

– Да, конечно, – кивнула Леа. – Брат, начитавшись легенд, решил тебя утопить… Погоди. – Она резко вскинула голову. – Ты думаешь, что Штайна… что это могло быть жертвоприношение?

– Да, – нехотя согласился Райнер. – Возможно, документы, которые ищет Вилли, – информация о местной секте.

– И маму тогда тоже… они? – Изумленная догадкой, Леа прикрыла ладонями рот.

Поверить в то, что Элиза Бауэр стала жертвой секты фанатиков, оказалось не так сложно, как допустить мысль о реальной действенности подобных жертв. О том, что Страж – не просто страшилка из глупых сказок.

– А вот теперь твоя очередь рассказывать, – заметил Райнер, бросив на Леа короткий взгляд. – Что за сведения ты получила от отца? И почему решила, что твою мать убили?

Девушка вздохнула и повернулась к окну. Снаружи стремительно темнело. Когда они садились в машину, за лобовым стеклом еще читались контуры домов и верхушки деревьев. Теперь же властвовала ночь. Южная. Темная. Крупные, хрустально-чистые звезды мерцали так ярко, как бывает только вдали от огней больших городов.

Фары выхватывали из темноты редкие фигуры запоздалых туристов и возвращающихся с пастбищ бауэров[36]. Где-то вдали в ожидании вечерней дойки мычали коровы. Мир вокруг казался идиллическим, но за этой показной тишиной скрывалось нечто ужасающее.

– Мне кажется, мама знала про эту твою секту, – наконец произнесла Леа. – Ну, то есть я теперь тоже думаю, что все связано. Профессор, мама… В ночь перед гибелью она послала письмо отцу. И отправила экспресс-доставкой. Будто боялась, что перехватят. Вроде обычное письмо, но отец рассказал любопытную историю. И я начала вспоминать. Райнер, в моем детстве мы были в Нойшванштайне. На мне тогда была эта брошка, и я пропала. Родители считают, что было похищение. А я только обрывки вспомнила. Мужчина показывал мне, как этой брошью, – она оттянула край кардигана и ткнула пальцем в прикрепленного к груди лебедя, – открыть тайник. Я подозреваю, что мама знала про него и могла там что-то оставить. Может, Вилли и не связан с сектой? Может, они просто ищут одно и то же?

Райнер тихо присвистнул.

– Интересная выходит история. – Оторвав руку от руля, он поправил очки. – А я-то надеялся, что мои страдания сегодня ограничатся позором в госпитале.

– Райнер, я серьезно, – недовольно пробурчала Леа, складывая руки на груди.

– Я тоже, – мягко парировал он. – Если ты права, то в этой истории куда больше тайн, чем казалось. И ночь нам предстоит не самая безопасная.

– Ты боишься? – осторожно уточнила Леа.

– И тебе следует. – Райнер бегло осмотрел девушку. Уголки его губ задрожали, изображая неуверенную улыбку. – Страх – это естественный механизм защиты. Он активизирует деятельность мозга.

Леа закатила глаза: только лекций по психологии ей сейчас не хватало. Она вздохнула и нервно прижала ладонь к груди – туда, где под кардиганом таилась брошь. Еще немного, и станет ясно: имеют ли ее догадки реальную почву или она, поддавшись влиянию местных легенд, просто подогнала случайные происшествия под общую картину. Тоже, кстати, характерная черта человеческой психики.

Тем временем машина заехала на частную парковку у замка и остановилась. На этот раз Райнер намеренно выбрал место с краю – возможно, пытался скрыться от камер наблюдения. Не успел он заглушить мотор, как в стекло постучал Тоби.

– Герр Фаст! – громким шепотом произнес охранник. – Не верю своим глазам. Вы снова здесь! Я ведь как чувствовал, что вернетесь – взял смены до конца недели. Уж больно быстро вы уехали тогда. Но я-то вас читаю, сразу смекнул: день, да еще толпа туристов эта. Преступления когда совершаются? Правильно! Ночью! И преступники, – Тоби похлопал по плечу вышедшего наружу Райнера, – обязательно на место преступления возвращаются.

– Тоби, ты, как всегда, внимателен к деталям, – усмехнулся Райнер, пожимая ему руку. – Спасибо, что согласился помочь.

Леа задержалась в машине. Монолог Тоби ее не вдохновил. Слишком уж походил на обвинения и одновременно шантаж.

– Ради вас – хоть в подземелье, хоть на вершину Альп, – продолжал посмеиваться Тоби, с неуклюжей галантностью протягивая Леа руку.

Та ухватилась за ладонь и натянуто улыбнулась.

– А на дно озерное? – невзначай уточнила она.

– Вот туда, дорогая фрау Тиль, не спешу, – развел руками Тоби. – Как бы ни были хороши книжки вашего жениха, расстаться с душой я не готов.

– Ну вот, – сник Райнер, – стоит лишь загордиться наличием фанатов, как приходится спускаться с небес на землю. А ведь в былые времена люди за книги шли на костер!

– Ага, – мрачно подтвердила Леа. – В основном это были авторы, писавшие хулу на короля и церковь. Тоби, ты уверен, что сможешь провести нас в замок?

Тобиас с гордостью выпятил грудь.

– Конечно! Я же ночной охранник с полным комплектом ключей. Так что могу впустить вас в святая святых. Хотя, строго говоря, это должностное преступление.

– Я упомяну твой вклад в новый роман в предисловии, – пообещал Райнер. – Конечно, про преступление мы умолчим. Или, пожалуй, я сделаю тебя прототипом героя следующего романа!

– Уж ты ж! – восхитился Тоби и хлопнул Райнера по плечу. – Может, тогда фотографию сделаем… А то мне ж потом не поверит никто! У меня есть общая, нашего клуба. Но вот личную…

– Договорились, – кивнул Райнер. – Леа, сфотографируешь нас?

Леа взяла телефон, протянутый Тоби, и запечатлела таланта и его поклонника на фоне замка. Фотография получилась необычной: подсвеченный прожекторами Нойшванштайн на фоне темного неба казался нереальным. У его подножия клубилась дымка, отчего чудилось, будто замок не стоит на земле, а парит над облаками.

Заметив, как завороженно Леа смотрит на белые стены и башни, теряющиеся в вышине, Тоби довольно усмехнулся.

– Ночью замок совсем другой. Без этих орд саранчи… туристов, в смысле. Мне иногда кажется, что он дышит. Будто живой.

– Возможно, именно поэтому Людвиг хотел, чтобы его уничтожили? – откликнулась Леа, не в силах оторвать взгляд от величественных шпилей. – Трудно делиться такой красотой, если вложил в нее душу.

Они не спеша подошли к воротам, и Тоби загремел ключами.

– Мне сейчас как раз нужно все обойти, – пояснил он. – У вас будет минут двадцать. Потом придет напарник – удачно совпало, что он сегодня задерживается.

Если снаружи замок выглядел величественным и неприступным, воплощая благородство своего создателя, то внутри царила иная атмосфера. Темные опустевшие коридоры, где теперь хозяйничало зловещее эхо, внушали тревогу. В прошлый визит Леа и Райнер были зваными гостями, но сейчас все изменилось: замок настороженно наблюдал за вторжением. Леа даже показалось, что портреты на стенах ожили и следят за незваными посетителями, словно за ворами, решившими утащить чужую драгоценность.

– Тоже ощущаешь острую нехватку мантии-невидимки? – поразительно точно угадал ее мысли Райнер.

В ответ девушка лишь неопределенно пожала плечами и едва заметно улыбнулась.

– Вам в какой зал-то нужно? – деловито уточнил Тоби.

– Туда, где горельеф лебедя, – подсказал Райнер. – Здоровый такой, с золоченым кантом.

– Хм… тот зал… он же вроде на реконструкции. – Тоби озадаченно почесал подбородок.

– Но мы же там были… – Леа вопросительно посмотрела на Райнера.

– Ты не забывай, с кем именно мы там были, – весомо заметил Райнер и пояснил для охранника: – Меценат ваш главный. Показывал нам тут все…

– Ого, какие у вас связи, – присвистнул Тоби и сразу как-то сник. – Так выходит, я вам и без надобности?

– Вот еще! – фыркнул Райнер. – В отличие от Валли, ты к моей девушке не подкатываешь, так что…

– Райнер! – возмутилась Леа.

– Да я уже почти тридцать лет как Райнер…

– Вам туда, – прервал перепалку Тоби и кивнул в сторону закрытой двери. – Там обычно не заперто, просто смотрители никого не пускают. У вас минут десять. Но если кто-то из ночной смены заявится раньше… я вас не знаю.

Райнер усмехнулся и ответил так же тихо:

– Не переживай. Мы быстро.

Тоби кивнул и двинулся дальше по коридору, разрезая полумрак лучом карманного фонаря. У входа в следующий зал он обернулся, словно проверяя своих подопечных. Удостоверившись, что друзья не бросились портить музейное имущество, едва охрана отвернулась, Тоби исчез за поворотом.

– Ну вот мы и одни, – как-то неуверенно произнес Райнер. – По крайней мере, хочется верить, что, если нас застукает дух Людвига, он не станет обвинять нас в воровстве. Хотя… занятный сюжет, не находишь?

– Банально, – не оценила шутки Леа.

Она подошла к двери и, глубоко вздохнув, дернула за ручку. Зал с лебедем показался ей намного меньше, чем прежде. Может, оттого что все ее внимание теперь было приковано не к высоким потолкам, не к гобеленам с пестрыми сюжетами и не к россыпи витражей, дробящих лунный свет на десятки цветных бликов. Как завороженная Леа смотрела на горельеф, в точности копирующий мамину брошь.

– Тайник здесь? – деловито осведомился Райнер.

– Это мы сейчас проверим.

Девушка расстегнула пару пуговиц кардигана и, отцепив украшение, легким нажатием на крайний камень на крыле лебедя превратила брошь в небольшой изящный ключ.

– Вот умели же раньше делать! – восхищенно протянул Райнер. – Не удивлюсь, если это работа Фаберже.

– Кто знает, – пожала плечами Леа.

Происхождение броши ее не особенно интересовало. Куда любопытнее было содержимое тайника. К тому же ей хотелось поскорее доказать самой себе, что ее воспоминание – не плод воображения. После приезда в Баварию девушку преследовало столько необъяснимого, во что человеку ее склада ума и образования верить было попросту неприлично, что оставалось лишь усомниться в собственной адекватности.

Замочную скважину удалось найти не сразу. Реставраторы щедро замазали позолотой и без того неприметное отверстие. Леа долго водила пальцем по хвосту птицы, куда, по ее воспоминаниям, должен был вставляться ключ, прежде чем почувствовала небольшое уплотнение.

– Кажется, здесь, – пояснила она и, к ужасу Райнера, принялась ковырять позолоту ногтем. – Сюда бы отвертку!

– Ты что делаешь?! – всполошился писатель, явно не готовый к порче исторического наследия.

– Хочу докопаться до правды! – бросила Леа, вставляя ключ в крохотное отверстие.

Послышался мягкий щелчок, затем другой. Каменная плита дрогнула и медленно отъехала в сторону, открывая скрытую в стене нишу. Не веря собственным глазам, Райнер подошел ближе.

– Вот это да… Жаль, фонарик у Тоби не взяли, – пробормотал он, пытаясь разглядеть содержимое тайника. – Похоже, ты была права.

– Похоже, – тихо согласилась Леа.

Она достала из кармана смартфон и, включив фонарик, бросилась рассматривать находку. В нише лежала узкая пыльная коробка. Когда-то это, должно быть, была изящная шкатулка из мореного дуба, но время ее не пощадило. Замок мог бы доставить хлопот, не развались он у Леа в руках.

Внутри, аккуратно завернутое в полиэтилен, лежало письмо, перевязанное выцветшей атласной лентой. Плотная бумага с тиснением и угловатый, слишком помпезный для простого смертного почерк. От конверта, на котором не было даже обратного адреса, тянуло старым воском и сладковато-горьким ароматом прелых роз.

– Намочили его, что ли? Адрес совсем размыт, – предположил Райнер.

– Сейчас посмотрим, – ответила Леа, бережно вскрывая бумагу.

Она пробежала глазами по строчкам и растерянно протянула лист спутнику.

– Ты можешь это прочесть? С такой каллиграфией я не справлюсь.

– Ты же учитель, – усмехнулся тот.

– Я учитель для взрослых! Мы работаем за компьютерами, – пожала плечами Леа.

– Ладно, давай взгляну, – пожал плечами Фаст и выхватил письмо.

Руки Леа дрожали. Она подняла взгляд на Райнера, ожидая пояснений, но он не обращал на девушку внимания. Его глаза быстро бегали по строчкам, но никакого озарения и близко не отражали.

– Похоже на французский, – грустно вздохнул Райнер. – Тут я не спец. Могу немного изъясняться, но не более. А здесь слишком высокий слог. Так… вот, смотри, вроде «Круг Тевтона»… Кажется, наша таинственная секта обрела название.

Удостоверившись в его правоте, Леа кивнула.

– А тут что-то про Бисмарка? – Его палец неуверенно скользил по листу. – А это?

– Это, кажется, Вагнер, – подтвердила Леа.

– Тут еще… – Райнер сощурился поверх очков. – Похоже, Людвиг посылал Софи архив, а это сопроводительное письмо. Что же они на французском-то. – Он недовольно сморщил лоб. – Оба ведь немцы.

– И оба были без ума от опер Вагнера и эпохи «короля-солнца» Людовика Четырнадцатого, – вздохнула Леа. – Бедные дети с искалеченной судьбой.

В отличие от сторонников официальной версии, Элиза Бауэр верила в романтическую сказку о влюбленных, разлученных политическими интригами. И, учитывая правду о секте, она вполне могла быть права.

– Здесь больше ничего нет. – Райнер передал документ Леа и еще раз осмотрел пустую нишу. – Давай-ка вернемся к машине и там все обсудим. Может, Стаси или Вилли помогут с переводом? Нужно уходить, пока напарник Тоби не вернулся.

Леа кивнула:

– Да, идем. Заодно покажу тебе мамино письмо – может, увидишь в нем что-то, чего не заметила я.

Райнер едва заметно улыбнулся:

– А знаешь, пожалуй, именно с этого места я бы и начал книгу.

И где-то в глубине замка, будто в ответ на это заявление, раздался тихий, едва различимый скрежет ворот, заставивший парочку быстрым шагом направиться к выходу.

Из Нойшванштайна Леа и Райнер вернулись глубоко за полночь. И, чтобы никого не потревожить, обосновались в мансарде Райнера. Она располагалась над нежилой частью дома, чуть в стороне, и, положа руку на сердце, понравилась Леа куда больше ее собственной комнаты.

Просторная, отделанная деревянной рейкой мансарда источала приятный аромат обожженной смолы. В углу висели пышные пучки сушеных трав: мяты, мелиссы, ромашки, тимьяна и розмарина. Смешение их запахов создавало атмосферу абсолютного покоя. Похожий аромат окутывал дом бабушки в небольшой деревеньке под Мюнстерландом, где травы для чая росли прямо на подоконнике. Леа, всегда любившая этот запах, почувствовала, как напряжение моментально уходит.

К сожалению, даже в таком уютном месте работа не шла. Разобрать письмо Людвига мешало незнание французского. Да и шифр Элизы Бауэр – если он вообще существовал – не поддавался расшифровке. Леа не заметила, как начала клевать носом.

– Тебе нужно отдохнуть, – тихо проговорил Райнер, нежно проведя ладонью по ее щеке, заставив девушку вздрогнуть. – Ты совсем засыпаешь.

Они сидели за столом плечом к плечу, не отрывая взгляда от экрана ноутбука, где мерцала фотография прощального письма Элизы.

– Давай еще раз сравним… – сонно пробормотала Леа, потягиваясь, чтобы размять затекшие плечи.

– Нет. – Райнер покачал головой и решительно захлопнул крышку компьютера. – Продолжим утром.

Он галантно подал девушке руку. Леа, не задумываясь, приняла помощь и уже через секунду оказалась в плотном кольце его объятий. Дремоту как ветром сдуло. Она замерла, глядя на Райнера широко распахнутыми глазами в ожидании того, что будет дальше. Ужас пережитого накануне, горечь потери и азарт поисков в Нойшванштайне – все в один миг отступило. Мир сузился до этого мгновения и их отчаянного поцелуя посреди дороги, который нестерпимо захотелось повторить. Тело сладко заныло в предвкушении безумства, окончательно прогоняя накопившуюся за день усталость.

– Райнер… – Леа с трудом сглотнула.

Ее ладони легли на широкие мужские плечи, медленно скользнули к спине и обвили шею, притягивая Райнера ближе.

– Леа? – прошептал он в ответ, склоняясь к ее лицу.

Она запрокинула голову и глубоко вдохнула в тщетной надежде, что глоток воздуха вернет ей способность мыслить здраво. Не зря же придуманы все эти дыхательные техники! Но Райнер истолковал движение по-своему: он коснулся губами основания шеи, обжег скулу влажным, чувственным поцелуем, а после, когда Леа окончательно лишилась воли, завладел ее губами.

Все, что происходило дальше, казалось неизбежным. Слишком много событий обрушилось на Леа за последние сутки, и слишком остро она вдруг ощутила жажду забыться – хотя бы ненадолго. Отдаться нечаянной страсти. Ведь Райнер проявил себя по-настоящему хорошим парнем: не бросил ночевать на вокзале, уступил комнату, поддерживал после той панической атаки. Ради ее смутных подозрений он ввязался в авантюру, совсем как в своих книгах. Рисковал репутацией и продолжает рисковать. Если бы их застукали в Нойшванштайне, ей, «мелкой сошке», грозил бы в худшем случае штраф. А он, всемирно известный писатель, мог навсегда распрощаться с карьерой.

– Ты точно не пожалеешь? – тихо спросил Райнер, медленно расстегивая пуговицы ее кардигана.

Леа лишь качнула головой. Может, и пожалеет – кто знает? Спроси ее кто пару дней назад, готова ли она среди ночи лезть в один из самых знаменитых замков мира за королевскими письмами, она бы так же упрямо заявила, что никогда не пойдет на подобное.

Кардиган мягко соскользнул на пол. Громкий щелчок выключателя погрузил мансарду в полумрак, и только полная луна, заглядывающая в окно сквозь неплотно задернутые шторы, осталась невольным свидетелем их спонтанной страсти.