12 июня 1886 года

Берг, Бавария

Софи, любимая… Тьма вокруг Берга сгущается, и в холодном дыхании озерного ветра я отчетливо слышу шаги тех, кто годами плел паутину вокруг моего трона. В такие минуты мысли неотвратимо переносят меня к величайшей трагедии моей жизни – нашему разрыву. К той страшной жертве, об истинном смысле которой бездушный свет даже не подозревает.

Теперь, когда маски сброшены, я знаю: наша любовь стала заложницей в дьявольской игре «железного» негодяя. Бисмарк отринул честный путь воина, некогда завещанный Фридрихом Великим. Он ступил на темную тропу обмана и шантажа, разрушив не только союз двух сердец, но и саму возможность иного пути для Баварии. Я чувствую: его фанатичная страсть к объединению Германии не принесет моему народу добра.

Если воспоминания о тех событиях еще терзают твое сердце виной – молю, отпусти ее. Ты невиновна. Я сознательно взял на себя бремя проклятий и ярость толпы, объявив о разрыве. И готов был повторить это тысячу раз, лишь бы избавить тебя от мук. Я добровольно шагнул в бездну одиночества и принял клеймо безумца в глазах света, чтобы этот удар не коснулся тебя.

Январь 1867 года

замок Поссенхофен, Бавария

Последние несколько дней София жила словно в лихорадочном сне, окутанная золотистой дымкой эйфории. Людвиг, ее прекрасный лунный король, наконец решился! Строки из его письма до сих пор стояли перед глазами, заставляя взор принцессы сиять ярче звезд.

Хочешь ли ты стать моей богиней? Подругой при моем троне? Моей королевой?

И она, разумеется, без тени сомнений вверила ему свою судьбу. Совсем скоро они поженятся и всегда будут вместе!

Смешно сказать – несмотря на завистливые шепотки дворцовых сплетниц, их близость была лишь союзом душ, возвышенным и чистым, как воздух у вершин Альп. Но София знала: после венчания все изменится. И мысли о грядущем заставляли щеки девушки наливаться краской.

Родители, прежде смотревшие на этот союз с неодобрением, наконец смирились. Даже отец, чья холодность часто ранила Софию, вчера пребывал в непривычно благостном расположении духа. Он зашел в ее покои, шутил и даже предложил отличную идею для свадебных торжеств.

И чего они упирались? Разве сестры не устроили свои судьбы наилучшим образом? Мария носила корону Обеих Сицилий, Сисси правила в величественной Вене рука об руку с императором Францем Иосифом. Неужели король Баварии был не достоин их родства?

– Софи, милая, мы с матерью желаем тебе лишь добра, – неловко произнес герцог Максимилиан, будто смущаясь собственного порыва заботы. – И коли ты выбрала себе в спутники Людвига Баварского – так тому и быть. Благословляю и постараюсь сделать ваше торжество действительно незабываемым. Мне подсказали одну любопытную мысль, и я хотел бы ее обсудить. Как ты смотришь на то, чтобы оформить приглашения в виде изящных открыток с портретами молодоженов? С твоим портретом – с нашей стороны, и с портретом Людвига – от королевского дома Баварии. Гости после венчания смогут соединить их вместе как символ вашего союза. Не находишь, что это будет весьма мило и поэтично? И очень в духе твоего венценосного жениха.

В последних словах Софии почудилась легкая ироничная насмешка, но лицо Максимилиана выражало такую непривычную теплоту, что она поспешила отогнать непрошеные сомнения.

– О, папа, это чудесно! – воскликнула она и, не в силах сдержать восторженной улыбки, кинулась обнимать отца. – Я и не думала, что вы так глубоко проникнетесь нашими чувствами. Конечно, я согласна! Уверена, Людвиг будет очарован!

Сама идея казалась слишком заманчивой, чтобы искать в ней подвох. Папа, конечно, всегда был бесконечно далек от романтики и вряд ли сам додумался до подобного изыска, но кто бы ни вдохновил его на эту задумку – она была поистине стоящей.

Максимилиан неловко похлопал дочь по спине.

– В таком случае я рад, что угодил тебе. – Словно ожидая яростного сопротивления и не получив его, герцог облегченно выдохнул. – Я бы предложил обратиться к герру Ганфштенглю… Мы принимали его несколько дней назад, помнишь? У него своя студия в Мюнхене.

София припомнила тот визит: почтенный мастер приходил к отцу по делам в сопровождении сына Эдгара – симпатичного молодого человека с весьма учтивыми манерами.

– Тогда я прикажу, чтобы ему передали. Сейчас герр Ганфштенгль больше занимается управлением, а не фотографией. В студии, насколько мне известно, работает его сын. Завтра у нас прием, а послезавтра… – Герцог сделал паузу. – Пусть ждет тебя послезавтра, хорошо?

– Конечно, отец!

– Тогда я прикажу, чтобы ему передали. Рад, что угодил тебе, милая. Помни, я на все готов ради твоего счастья и безопасности.

– Даже породниться с Людвигом Баварским, – рассмеялась Софи, затворяя за отцом дверь.

Стальной взгляд и горькую усмешку герцога Максимилиана она уже не увидела.

София поймала себя на том, что уже несколько минут рассматривает сердечко, выведенное ею на запотевшем стекле кареты. В последнее время она стала непозволительно мечтательной. Бесконечное счастье наполняло ее, вытесняя из головы любую мысль, если та не касалась Людвига и их скорой свадьбы.

«Нет, так нельзя. Нужно собраться», – строго приказала себе София. Задумчивость могла сослужить дурную службу: негоже принцессе выглядеть растерянной дурочкой перед незнакомыми людьми. София заставила себя улыбнуться и ласково посмотрела на спутницу.

Напротив, воплощая саму скромность, сидела ее новая горничная Антония. История несчастной Тони потрясла Софию до глубины души. Бедняжка, дочь деревенского пастора, потеряла всю семью во время эпидемии гриппа, и бог знает, что сталось бы с ней, если бы не милость герцога Максимилиана.

София была бесконечно благодарна отцу за это решение: заменить строгую графиню фон Штернберг тихой сиротой, простодушно открытой миру. Тони оказалась идеальной слушательницей: она не только не пресекала восторженные речи Софии о короле, но и искусно подогревала их вздохами восхищения. Именно Тони убедила принцессу, что поездку не стоит портить присутствием громоздкой официальной свиты. Лишние свидетели только разрушили бы очарование сюрприза, ради которого всe затевалось. А для соблюдения строгих приличий вполне достаточно и ее одной.

– Посмотрите, ваше высочество, какой уединенный дом, – прошептала горничная, когда карета остановилась у ворот высокого забора. – Здесь никто не посмеет вас потревожить.

София нахмурилась. Особняк на окраине города выглядел слишком тихим, почти заброшенным. На ум невольно пришли страницы романа Дюма: в подобных местах граф Монте-Кристо строил козни против обидчиков. Сравнение не воодушевило, а заставило нервно передернуть плечами.

– Странно, Тони… Ты уверена, что нам не стоило взять кого-то из охраны отца? Место кажется… зловещим.

– О, не тревожьтесь, ваше высочество. – Тони заботливо поправила складку на дорожном платье Софии, и ее пальцы на мгновение показались ледяными. – Его светлость герцог Максимилиан лично отдал все распоряжения. Здесь вы в полной безопасности, а главное – скрыты от глаз вездесущих газетчиков, которые только и ждут случая очернить вашу с его величеством духовную близость.

Этот довод успокоил Софию. Раз отец позаботился лично, переживать не стоит.

Ворота медленно открылись, впуская экипаж. По ступеням крыльца сбежал молодой человек в небрежно наброшенном на плечи полушубке – Эдгар Ганфштенгль. Он подошел к дверце и с безупречным поклоном подал Софии руку. Тони выпорхнула следом и, услужливо склонив голову, встала за спиной госпожи.

– Ваше высочество, бесконечно рад видеть вас вновь. – Эдгар обаятельно улыбнулся. – Счастлив, что вы удостоили вниманием нашу скромную студию. Прошу вас, проходите…

Внутреннее убранство дома развеяло тревоги Софии. Холл оказался вполне уютным, мебель выглядела дорогой и добротной, без излишней вычурности. Эдгар, суетясь с особенной почтительностью, принял верхнюю одежду.

– Позвольте ваше пальто… И проходите же, умоляю. Могу ли я предложить вам горячего чаю с дороги? День сегодня выдался на редкость зябким.

– Благодарю, господин Ганфштенгль, но не стоит. Не хотелось бы слишком затягивать визит, – вежливо отказалась София, осматриваясь.

На лице Эдгара отразилось искреннее замешательство.

– Ваше высочество, неужели вы так торопитесь? Мне обещали, что в нашем распоряжении будет достаточно времени для неспешной работы. Или моя мастерская оскорбила ваш взор?

София смутилась и порывисто посмотрела на Тони. Обижать художника в ее планы не входило.

– Ваше высочество, простите за дерзость, но вы так дрожали в карете. – Тони преданно заглянула ей в глаза. – Чашка чая пойдет вам на пользу.

Эдгар расцвел в улыбке и поспешно отлучился распорядиться о напитках. Как только он скрылся, горничная склонилась к самому уху принцессы:

– Ваше высочество, негоже огорчать хозяина столь резким отказом. Он человек простой и может решить, что вы брезгуете его угощением.

София вздохнула, признавая правоту горничной. Истории о надменности королевских особ особенно любили бульварные писаки, а это могло навредить Людвигу. Лишние полчаса ничего не изменят.

В семье Софии фотографировались нечасто. Занятие это по скуке уступало лишь позированию живописцу: нужно было замереть перед камерой и не шевелиться, пока мастер отсчитывает секунды. Однако Эдгар не умолкал ни на миг. Поначалу его живость казалась Софии признаком увлеченности, но вскоре манеры фотографа стали раздражать.

– Ваше высочество, не хмурьтесь! – воскликнул он, в очередной раз выныривая из-под черного сукна. – Вам это решительно не идет. Иначе мне придется, согласно цеховому обычаю, запереть вас в темной комнате!

– Господин Ганфштенгль, – София выпрямилась, и ее голос прозвучал холоднее, чем она планировала, – ваше воображение заходит слишком далеко.

– О, прошу прощения. – Эдгар отвесил поклон, показавшийся Софии излишне театральным. – Речь о моей лаборатории. Я лишь хотел поведать о таинстве рождения снимка. В мастерской царит особый сумрак, едва пронзенный янтарным светом. Там, в тишине и запахах эфира, запечатленный миг обретает плоть. Вы ведь никогда не видели, как на чистом стекле проступают черты лица? Вот где истинная магия.

– Я здесь, чтобы получить портрет, а не для прогулок по темным комнатам, – отрезала девушка, с трудом сдерживая фразу про сомнительного провожатого.

Но Эдгар, казалось, не заметил строгого тона. С легкой улыбкой он приблизился и потянулся к воротнику платья, как бы невзначай касаясь шеи принцессы. От этого прикосновения по телу побежала дрожь. Девушка в ужасе отпрянула.

– Ну-ну, принцесса, не пугайтесь, – жарким полушепотом произнес фотограф, не сводя с нее глаз. – Я всего лишь хочу, чтобы вы остались довольны. Снимками.

София вскинула веер и, использовав его как трость, отвела руку мужчины.

– Вы забываетесь, – строго бросила она. – Перед вами принцесса, а не натурщица! Если есть необходимость что-то поправить, обратитесь к моей горничной.

– Но, ваше высочество, – поспешно вмешалась Тони, – господин Эдгар – художник. Лишь его рука знает, как должен лечь свет. Не будьте к нему так суровы. Все труды – ради вашего сюрприза его величеству.

Слова Антонии лишь усилили беспокойство. София чувствовала себя в тисках между наглым панибратством фотографа и странным попустительством горничной.

– Что ж, надеюсь, все удалось, – сказала она, поднимаясь и стараясь не выдать дрожи в руках.

– Еще несколько кадров, – вкрадчиво пообещал Эдгар, и его взгляд теперь не просто смущал, а по-настоящему пугал. – Поверьте, София, этот день вы не забудете никогда.

– Мы закончили, – твердо повторила девушка. – А то еще несколько неудачных движений, и в темной комнате окажетесь вы. Правда, янтарного света в городской темнице я не обещаю. Но художники во всем находят вдохновение.

Резкости в голосе оказалось недостаточно. Несколько мгновений Эдгар смотрел с недоумением, а после весело расхохотался.

– Вы очаровательно шутите, ваше высочество. Общение с вами – истинное удовольствие.

– Какие шутки?! О чем вы говорите?

Не дожидаясь прощальных слов, София почти выбежала в холл, желая лишь одного: поскорее покинуть этот дом. Ее слова только раззадорили молодого человека, и это становилось опасным.

Эдгар настиг принцессу у самых дверей.

– Я лично доставлю снимки, как только они будут готовы, – произнес Эдгар, глядя ей прямо в глаза с угодливой полуулыбкой. – Уверен, нам понадобится еще одна встреча, чтобы обсудить… детали.

Не в силах вымолвить ни слова, София поспешно села в карету. Она прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. Что это было? Как он смел так себя вести с принцессой?!

– Какая невоспитанность, – прошептала она, едва сдерживая жгучие слезы обиды. – Людвиг был бы в ярости, узнай он о подобном оскорблении! Он вызвал бы мерзавца на дуэль! Зачем я только согласилась?!

Тони обняла госпожу за плечи и сбивчиво заговорила:

– Вашей вины тут нет! Напротив! Я в восхищении, какой суровый отпор вы дали этому господину. Вы… вы были похожи на героиню маэстро Вагнера!

– Ты правда так думаешь? – удивилась София.

Вряд ли сейчас можно было найти лучшие слова для утешения. С творчеством маэстро Тони познакомилась не так давно, но, как и ее госпожа, прониклась величественными образами и благородством героев.

– Конечно! И все ради его величества! Это так романтично! Настоящая любовь всегда требует испытаний. А вы столкнулись с непозволительной дерзостью только ради того, чтобы сделать возлюбленному бесценный подарок. Такие жертвы лишь укрепляют союз душ. Вы проявили твердость, как верная невеста, готовая пройти через тернии ради своего короля.

София слушала и постепенно успокаивалась. Действительно, разве ее помыслы не были чисты? Разве она поехала туда не ради радости в глазах Людвига?

– Ты думаешь… Людвиг оценил бы это именно так? – неуверенно переспросила она, вытирая слезу.

– Я в этом уверена, ваше высочество, – ласково улыбнулась Тони. – Вы стали на шаг ближе к той идеальной героине, которую он мечтает видеть в своей супруге.

Да, наверное, именно так. София дыхнула на стекло и снова нарисовала сердечко. А подумав секунду, добавила к нему второе. Все, что она делает, служит их общему счастью.

Зима 1867 года

замок Поссенхофен, Бавария

София искренне надеялась, что конфуз в фотомастерской скоро забудется. Но после того памятного визита дерзость Ганфштенгля лишь возросла. Он стал преследовать Софию, будто борзая, загоняющая зайца. Куда бы ни пошла принцесса: в парк, на выставку, в театр – неизменно на ее пути возникал этот несносный господин. Навязчивое внимание Эдгара и нарочито громогласные намеки на их «особую близость» вскоре стали главной темой столичных сплетен. Не в силах более выносить этого публичного позора, принцесса решилась на бегство. Она надеялась, что за тихими стенами родового имения преследователь наконец оставит ее в покое.

Однако и здесь, вдали от Мюнхена, София не находила утешения, чувствуя себя бесконечно одинокой. Зимние сумерки над Штарнбергским озером казались бесконечными. Февраль словно решил взять реванш за предыдущие теплые месяцы и завалил снегом все подъезды к Поссенхофену, напрочь лишая обитателей любого общества. А Людвиг заперся в Берге, всецело поглощенный государственными заботами и уделяя нареченной прискорбно мало времени. Видит бог, София не смела его винить. Она знала, как редко ее обожаемая сестра Сиси видит своего супруга, императора Франца Иосифа. Интересы короны всегда стоят на первом месте, даже если сердце молит о ином.

Но сплетникам было плевать на тяжкую ношу монарха. Во всех салонах ядовито шептались, что невеста не так желанна, как, возможно, личный камердинер. Мерзавцы! Единственное, что она могла предпринять – уехать подальше и ждать вестей.

Теперь их разделяло только озеро. Замок Берг стоял ровно на противоположном берегу, и при должной фантазии в подзорную трубу можно было разглядеть свет в окнах кабинета Людвига.

– Ваше высочество, вы совсем себя измучили. – Тони мягко коснулась ее плеча, протягивая чашку из тонкого фарфора. – Вот, я приготовила особый сбор своей матушки. Немного мяты, мелиссы и тимьяна, чтобы унять дурные мысли. Выпейте, вам необходимо успокоиться.

София послушно сделала несколько глотков. Вкус был странным – горьковатым, с металлическим оттенком. Почти сразу она почувствовала дурноту. Стены спальни поплыли, тяжелые бархатные шторы превратились в размытые тени, а тревогу сменило вязкое равнодушие. Тело стало чужим, непослушным, словно у ватной куклы.

Чувство времени притупилось. Оно то тянулось, как лакричная конфета, то сжималось, укладывая в секунду целое столетие. Как сумерки превратились в ночь, девушка не помнила. Сознание вспышками выхватывало образы и звуки: скрип двери, прерывистый шепот, приглашающий в покои незнакомца, шелест поспешно скинутых одежд и тревожный скрип половиц.

Полусон держал крепко, когда Софи с трудом осознала, что лежит в постели, а над ней нависает полураздетый мужчина. Эдгар.

– Вы звали меня в своих снах, принцесса, – вкрадчиво прошептал он, дыхнув в лицо Софии парами вина. – Я пришел осуществить наше желание отдаться страсти.

Его руки нетерпеливо шарили по сорочке в поисках завязок. Эдгар навалился, вдавливая Софи в постель и не давая сделать ни вдоха. Ужас прояснил туман, сковавший разум. София попыталась оттолкнуть Эдгара, но руки лишь бессильно скользнули по его торсу.

– Нет, – всхлипнула девушка, не чувствуя сил к сопротивлению. – Папа, Тони… Оставьте, слышите! Оставьте!

В этот момент за дверью раздались крики и топот. Из смежной комнаты вбежала Тони. Испуганно взвизгнув, она распахнула двери в коридор и закричала – громко, истошно, привлекая внимание каждого, кто был в замке.

В спальню ворвались лакеи, сонные служанки и, наконец, сам герцог Максимилиан в ночном халате. Свет ламп больно ударил по глазам. София видела Эдгара, который с наглым, вызывающим видом подбирал вещи, разбросанные посреди ее спальни. Видела Тони, которая, закрыв лицо руками, рыдала у изножия, причитая о «позоре».

На следующее утро, когда замок еще гудел от ночного происшествия, герцог пребывал в ярости, а безутешная герцогиня не покидала комнаты, Софии подали запечатанный конверт без герба. Внутри лежали снимки.

На первом она была запечатлена в фойе театра подле Эдгара. Ракурс был выбран столь искусно, что лица их казались недопустимо близкими, точно в момент интимного признания. На другом, сделанном во время недавнего посещения картинной галереи, они стояли в укромном углу залов; Эдгар что-то пылко нашептывал ей на ухо, а София, склонив голову, казалась смущенной его речами.

Третий снимок, зернистый и мутный, являл Софию у дверей мастерской Ганфштенгля. Фотограф бережно поддерживал ее за локоть, а она, застигнутая вполоборота, точно в испуге оглядывалась на свою карету. Тони в кадр, разумеется, не попала. Эти мгновения, застывшие на бумаге, были бесстыдной ложью, но ложью пугающе убедительной.

К снимкам прилагалась аккуратно отпечатанная гранка газетной статьи. Заголовок гласил:

Тайные ночи Поссенхофена:

безумная страсть покинутой невесты короля

В тексте с безжалостными подробностями описывалось ночное происшествие в замке, подтвержденное показаниями «случайных свидетелей» и «убитой горем горничной», заставшей любовников в спальне принцессы посреди прелюбодеяния.

Внизу мелким каллиграфическим почерком было приписано:

У вас есть три дня, чтобы объявить о разрыве помолвки по собственной воле. В противном случае текст и снимки украсят ближайшие выпуски газет Мюнхена, Вены и Парижа. Подумайте о чести своей семьи и примите верное решение.

София заперлась в своих покоях. Дни и ночи слились для нее в один бесконечный давящий мрак. Она отказывалась от еды, довольствуясь лишь питьем, и молила Бога о скорой смерти, которая скроет ее позор. Тони была изгнана из замка без рекомендации за то, что не смогла уберечь доброе имя подопечной и допустила в комнаты принцессы мужчину. Возможно, отец был слишком жесток к впечатлительной бедняжке, отчего та и подалась к газетчикам. В злонамеренность дочери пастора София не верила. Она плакала, молилась, но смерть не спешила дать принцессе искупление, чем расстраивала еще сильнее.

На исходе второй ночи, когда туман над Штарнбергом рассеялся, явив чистое звездное небо, дверь спальни Софи тихо скрипнула.

На пороге стоял высокий мужчина в дорожном плаще.

– Граф фон Хольнштайн? Это вы? – прошептала София, не веря своим глазам.

Макс фон Хольнштайн, обер-шталмейстер[32] и самый верный поверенный короля Людвига. София знала его как надежного, молчаливого человека, не раз передававшего тайные записки от жениха в обход отцовского секретаря.

Граф почтительно поклонился и, коротко глянув на дверь, задвинул засов.

– Ваше высочество, прошу прощения за столь дерзкий ночной визит, но иного пути не было. До нас доходят слухи, которые трудно игнорировать… – осторожно начал он, проходя к кофейному столику у окна.

– Людвиг… он знает? – Надежда, вспыхнувшая в глазах Софии, тут же сменилась страхом.

– Его величество пребывает в смятении, – с горечью произнес граф. – Ваш отец… Простите, но ни я, ни мой король не верим ни единому слову, исходящему от герцога Максимилиана. Он поддался влиянию Берлина и все последние недели чинил препятствия как вашей личной встрече с Людвигом, так и обмену письмами. Меня, к сожалению, в Баварии не было. Но теперь я здесь и очень хочу узнать, что, черт возьми, произошло?

Макс сел к столу и, закинув ноги одна на другую, приготовился слушать исповедь принцессы.

В свете поведение этого авантюрного выскочки часто считали возмутительным, манеры – ужасными, а нрав – импульсивным, но открыто осуждать боялись. София же, вслед за Людвигом, почитала графа как близкого товарища и тайного помощника, коий должен быть у всякой влюбленной пары. Печально покачав головой, она подошла к столику и протянула Хольнштайну снимки и письмо с угрозами.

– Отец затеял чудесный подарок к свадьбе… – вздохнула она, зябко обнимая себя за плечи. – И я не понимаю, как все могло зайти так далеко.

Хольнштайн мрачно пробежал глазами по строкам. Слушая сбивчивый рассказ о визите в мастерскую и встрече в театре, он хмурился все сильнее.

– Бисмарк… – прорычал он, сжимая кулаки так, что хрустнули суставы. – Этот демон не остановится ни перед чем.

В глазах графа не было осуждения, только глубокое сожаление. Он смотрел на Софи с братской заботой.

– Бедная девочка, вы попали в хитрую ловушку. И боюсь, что сети расставил ваш собственный отец.

– Что? – Слезы, готовые сорваться с ресниц, вмиг просохли. София вскинула голову и с негодованием посмотрела на графа. – Этого не может быть!

– Я понимаю ваши сомнения. Если нужны доказательства, то предоставлю их вам в кратчайший срок. Но служить они смогут разве что для личного утешения.

– Утешения?

– Да. Вы поймете, что не виновны в случившемся. – Граф тяжело вздохнул. – Что же до чувств его величества… Людвиг не просто монарх. Он рыцарь, для которого верность и честь священны. Но…

– Но? – эхом повторила София, уже предчувствуя ответ.

– Репутации уже нанесен ущерб, и будет лучше, если подробности Людвиг узнает именно от вас. Пишите, принцесса. А я клянусь честью дома Хольнштайнов: виновные будут наказаны. Каждый, кто приложил руку к этому бесчестию – от подкупленной девки до ничтожного мастера – познает на себе тяжесть королевского гнева. Пишите. Расскажите ему обо всем: о шантаже, дурмане и о том, как вас предали в собственном доме.

София решительно вытерла слезы и кивнула. Сев к секретеру, она обмакнула перо в чернильницу и твердой рукой вывела первую строку:

Мой дорогой Людвиг… Сегодня мне предстоит написать самые мучительные строки в моей жизни…

26 января 1867 года

Мюнхен, Бавария

Людвиг сидел за письменным столом и рассеянно смотрел в окно на угасающий закат.

Обстановка кабинета, доставшаяся в наследство от отца, поначалу угнетала. Панели темного дуба на стенах и массивная мебель казались слишком тяжеловесными. Но со временем король привык к этой суровой надежности. Эскизы нового, более изящного интерьера так и остались лежать в папках – Людвигу стало некогда заниматься переменами.

Единственным, что нарушало строгий порядок, была груда книг на краю стола. Людвигу нравилось их набирать в необъятной королевской библиотеке и потом спокойно, в одиночестве изучать. Что-то почти сразу отправлялось обратно, что-то задерживалось надолго, что-то оседало на полках в этом кабинете. Сейчас поверх неровной стопки лежал фолиант «Традиции и верования германских племен» – судя по всему, он попал сюда по чистой случайности.

Людвиг устало потер глаза. С самого утра его не оставляло предчувствие чего-то неправильного. Газеты пестрели заголовками о грядущем торжестве, а доклады тайной службы приносили лишь досужие толки. Обыватели гадали, отчего монарх так внезапно решился на брак, и намекали, что за поспешностью кроются некие «сердечные плоды» тайных встреч. Эти подозрения были ожидаемы, но Людвига тревожило другое. Ему повсюду мерещилось незримое присутствие Бисмарка. «Железный канцлер» точно начал свою игру, цели которой пока скрывались в тумане.

Взгляд короля упал на правую руку, и он глухо выругался. Белоснежная манжета коснулась чернильницы, и темное пятно стремительно расползалось по ткани.

Теперь придется переодеваться. И не в домашнее платье – на вечер был назначен важный прием, где он обязан был сохранять маску спокойствия, пока внутри нарастало глухое беспокойство за Софию.

Раздался короткий стук, и дверь бесшумно отворилась, впуская секретаря. Из коридора резко потянуло холодом. Пламя в камине недовольно загудело, метнув по стенам рваные тени. Людвиг поежился и как бы невзначай прикрыл испачканную манжету ладонью.

Секретарь, сохранив на лице бесстрастное выражение, с легким поклоном положил на стол конверт из плотной дорогой бумаги. Не проронив ни слова, он так же незаметно удалился, оставив короля наедине с посланием.

Людвиг поморщился. Подобные письма редко несли добрые вести. Что ж, стоило покончить с этим сразу.

Он вскрыл конверт и первым делом взглянул на подпись. Премьер-министр Королевства Пруссия Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк.

Людвиг стиснул зубы. Предчувствие беды обрело имя. Бисмарк никогда не марал бумагу попусту: каждое слово в его посланиях было либо наживкой, либо ударом, которым предшествовала витиеватая словесная шелуха. Учтивость, скрывающая истинные намерения.

Ваше Величество! Невзирая на тучи, омрачавшие прежде отношения между Мюнхеном и Берлином, я неизменно хранил глубокое почтение к памяти Вашего августейшего родителя. Краткость нашего знакомства не помешала мне увидеть: в своей преданности Баварии Вы являетесь достойным его преемником.

«Вот мерзавец! Дипломатическое хамство – начинать личное письмо к монарху с комплиментов другому человеку, пусть и покойному», – раздраженно подумал Людвиг, читая дальше.

Однако вынужден признать, Бавария – слишком значимая фигура на германской шахматной доске, чтобы оставаться в покое. Вы изволили ощутить это в минувшем году, когда воля Вены вовлекла Вас в пагубный конфликт с Пруссией. Его Величество король Вильгельм и я понимаем, сколь стеснены Вы были в принятии решений. Дабы горечь прошлого не повторилась, спешу предостеречь: Ваш союз с сестрой австрийской императрицы лишает Баварию всякой надежды на независимую политику и грубо нарушает европейское равновесие. Чего я не смею допустить.

Лицо Людвига окаменело. Здесь даже последний конюх поймет, что между свадьбой и новой войной поставлен знак равенства. Но это еще не все – дальше многовато текста для протокольных заверений в вечной дружбе.

Осмелюсь напомнить: покойный король, Ваш отец, лелеял мечту о союзе срединных германских земель как противовесе в том числе Пруссии. Его упорство привело к последствиям, кои принято считать случайностью, но которые таковой не являются. Прилагаемая копия доклада послужит тому горьким свидетельством.

В заключение позволю себе заметить: если Ваше Величество дорожит покоем своей невесты в ее незащищенном замке – Вы сделаете верный вывод. В ином же случае прошу помнить, что ныне Пруссия располагает силой, перед которой объединенные армии Ваших союзников окажутся лишь призраком былого величия.

Какая наглость! Не в силах совладать с королем, он грозит его близким! Да еще и не стесняется упоминать те самые дьявольские силы.

Тяжело дыша, Людвиг перевел взгляд на стол. Из конверта выглядывал еще один лист – тот самый доклад. Король взял его дрожащими от негодования пальцами.

Его Превосходительству…

Отто фон Бисмарку…

Доношу до Вашего сведения, что кончина короля Баварии Максимилиана II… не была скоропостижной болезнью… Смерть носила преднамеренный характер и наступила в результате отравления ядом сложного состава…

Значит, смерть отца была не трагедией, а хладнокровным убийством. Бисмарк не просто угрожал – он наглядно демонстрировал, что не шутит. Людвиг отшвырнул письмо в сторону и громко выругался. Какой он, к чертям, король, если канцлер соседнего государства дергает его за нитки, как куклу в дешевом балагане?!

Тихо скрипнуло окно. Граф Макс всегда появлялся неожиданно, предпочитая протокольным дверям обходные пути. Он спрыгнул с подоконника и молча положил перед королем послание Софии.

– Ваше величество, решил по дороге к вам заглянуть в Поссенхофен. Мне было по пути.

Людвиг кивнул. Добрых вестей он уже не ждал, но тут шантаж, гнусные снимки, предательство герцога Максимилиана… Король почувствовал, как смыкаются челюсти капкана: с одной стороны – угроза войны и смерти, с другой – публичное бесчестие невесты.

Последнего он допустить не мог.

– Мы расторгнем помолвку, дружище. Немедленно, – глухо произнес Людвиг, присаживаясь за стол и роняя голову на сложенные руки. – Я официально объявлю, что передумал. Пусть пресса терзает меня одного, а София останется вне подозрений.

Макс тяжело вздохнул. Он встал за спиной монарха и похлопал его по плечу.

– Вы уверены, что они выполнят условия?

– Должна же в Бисмарке быть хоть крупица чести? – Людвиг мрачно усмехнулся. – Иначе его мрачные покровители могут разочароваться и отвернуться.

– Но если пойти на поводу этих людей однажды, если принести в жертву их планов доброе имя…

– Какое, к чертям, имя, Макс? Я люблю Софи больше всего на свете, поэтому должен отказаться от нее. Как в чертовом романе. Да и если бы речь шла об обычных людях! Боюсь, мы вступаем в противостояние с силами, от которых любой разумный человек держался бы подальше.

– Разумный? – Хольнштайн приподнял бровь. – Значит, не мы?

– Не мы, – вздохнул Людвиг. – Тебя я попрошу об очередной услуге.

– Я весь внимание.

– Мне нужны все возможные сведения о деятельности ордена «Круг Тевтона».