12 июня 1886 года

Берг, Бавария

София, в своих расчетах Вагнер и те, кто стоял за его спиной, не учли влияния святой церкви. До сих пор помню, как ко мне без тени почтения явился архиепископ Грегор фон Шерр. Ни традиционных любезностей, ни светской беседы, коими обычно предваряют важный разговор, – нет, падре сразу перешел к делу. Он в самых решительных выражениях потребовал удалить Рихарда Вагнера от двора и прервать с ним всякие сношения. Он прямо объявил, будто слышит в этой музыке сатанинские гимны.

Я пытался защитить Рихарда, но прелат желал слышать лишь себя. По его словам, органист в кафедральном соборе дерзнул исполнять отрывки из опер Вагнера, и в этой музыке не было ничего сверхъестественного. Но в исполнении самого маэстро музыка преисполнена тьмы.

Мы тогда долго спорили, и падре пригрозил на прощание, что если от Вагнера не избавлюсь я, то мюнхенцы сделают это сами.

Я не видел его столь суровым даже на похоронной мессе. Но и нарушать договоренности с Вагнером было опасно – я чувствовал, что Баварии это может дорого обойтись.

Я решил выждать, полагая, что архиепископ не осмелится мутить народ, особенно под присмотром королевской тайной службы. И жестоко ошибся. Спустя два месяца город уже бурлил. Против Вагнера восстали даже те, кто прежде не слышал его имени. Католическая церковь показала свою мощь. А тайная служба докладывала об австрийском влиянии. Даже лозунги составлены со знанием дела: «За Баварию, за короля и против Вагнера». В бунте никого не обвинишь. Не может же монарх негодовать, когда его прославляют на улицах. К слову, прежде я такой «народной любви» не замечал. Эти восторги буквально связали меня и моих людей. Так Грегор фон Шерр преподал мне урок управления государством.

Спустя неделю все было кончено. На заседании правительства, на котором первую скрипку играл архиепископ, приняли решение о немедленном изгнании Вагнера из Баварии. Толпа у дома правительства встретила это известие овацией.

Мне не оставили выбора. Я не мог подставить под удар королевский дом ради одного человека. Рихарду пришлось уехать.

18 декабря 1866 года

Пруссия, недалеко от Берлина

Премьер-министр Пруссии Отто фон Бисмарк в душе проклинал чрезмерную секретность, поглощавшую бездну времени, коего ему и без того вечно недоставало. Впрочем, он сам же настоял на самых строгих мерах предосторожности: ставки были высоки как никогда. Окружающие же, казалось, только и пеклись о том, как бы создать побольше затруднений вместо того, чтобы покорно перемещаться по шахматной доске согласно воле незримого игрока.

Словом, фон Бисмарк сегодня ненавидел людей больше, чем обычно. В списке причин для отвратительного настроения также присутствовали: раскисшая от дождей дорога из Берлина, вынужденная встреча в лесном охотничьем домике – вдали от досужих глаз, и нетерпеливый король, изволивший в самый неподходящий момент требовать доклад…

Слуга, помогавший хозяину выйти из кареты, получил замечание за слишком коптящий факел. Второй слуга – за скрипнувшую входную дверь. Третий, дежуривший в коридоре, вовремя исчез, за что получил обвинение в разгильдяйстве заочно.

Свободных мест за столом в полутемном зале, освещаемом лишь камином и несколькими свечами, почти не осталось. Разумеется, Рихард Вагнер сидел в обнимку с бутылкой и не думал развлекать остальных гостей – вон кое-кто уже задремал.

Выплюнув пару слов приветствия и «забыв» извиниться за опоздание, фон Бисмарк перешел к делу:

– Господа, как вы, очевидно, догадываетесь, у нас опять возникли сложности.

– Разумеется. Вы же никогда не собираете круг, чтобы просто вручить подарки к Рождеству, – вальяжно протянул Вагнер.

Фон Бисмарк еле удержался от ругательства в ответ.

– Рихард, не язвите. Речь идет как раз о вашем подопечном, баварском короле.

– Что он успел натворить? – Вагнер заглянул в бокал, словно надеясь найти там ответ. – Я, честно говоря, еще не слышал громких новостей оттуда.

– Пока ничего, но планирует…

– Герр Отто, не томите, – послышался голос с дальнего конца стола. – Вы с Рихардом можете часами играть в недомолвки, но я просто скоро усну, несмотря на коньяк. Кстати, почему он так пахнет? Как будто клопами…

– Он и должен пахнуть клопами, – ответил такой же невидимый собеседник. – Судя по бутылке, он из погреба семьи Бонапартов, а более настоящим он просто не бывает.

Пока фон Бисмарк, задохнувшись от возмущения, переваривал тот прискорбный факт, что скучающие гости добрались до его личных запасов, Вагнер поинтересовался:

– Может, сыграть что-нибудь для поднятия настроения, сон разогнать?

– Под ваши гимны, герр Вагнер, можно только маршировать строем, – язвительно ответил знаток коньяка. – Причем не просыпаясь.

– Господа, может, все же дадим Отто высказаться? – послышался недовольный голос Хельмута фон Мольтке. – Не встреча тайного общества, а ярмарочный балаган.

Поблагодарив начальника Генерального штаба – мысленно, так как терпеть его не мог и на людях всегда с ним пререкался, – фон Бисмарк перешел к сути проблемы:

– Итак, господа, вы все знаете, что война с Пруссией серьезно охладила отношения Мюнхена и Вены. Король Людвиг, несмотря на молодость, правильно догадался, что под прусские штыки попал не случайно. Честно говоря, я рассчитывал путем правильной обработки сделать его нашим полноценным союзником. Он не умеет плести интриги, прямолинеен, поддается убеждению. К сожалению, Людвиг дозрел до свадьбы. В ближайшее время будет объявлено о помолвке. Из всех возможных вариантов этот романтик решил выбрать подругу детства – сестру австрийской императрицы.

– Софию Шарлотту?! – Вагнер нервно подался вперед. – Да, это может спутать все карты…

– Именно. Династический брак настолько сильно качнет Баварию в сторону Австрии, что император Франц Иосиф сможет распоряжаться баварской мощью как своей собственной.

– Герр Отто, – процедил фон Мольтке, – полагаю, у вас уже имеется план, как предотвратить эту свадьбу?

– Отчасти. Принцесса молода и восторженна, под стать своему избраннику. Но, в отличие от Людвига, более подвластна чувствам, непостоянна и, на мой взгляд, излишне экзальтирована. Если на время лишить ее общества короля и предложить иной, более осязаемый объект вожделения…

– Вы недооцениваете этих детей, – самодовольно усмехнулся Вагнер. – Они выросли на моих операх, воспевающих идеалы чистой любви. Кознями вы можете лишь укрепить их чувства.

– Знаем мы эти идеалы, – проворчал Бисмарк и махнул в сторону маэстро рукой.

– Нам заняться подбором кандидатур? – пробасил коньячный критик.

– Да, господа, прошу вас поразмыслить. Мне кажется, молодой человек должен отличаться от привычного круга принцессы, не быть стесненным дворцовым этикетом и, само собой, обладать известным искусством в деле обольщения невинных дев…

В комнате надолго повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине. Затянувшуюся паузу прервал помощник министра финансов:

– Господа, у меня есть на примете один авантюрист, который может подойти. Но во дворце ему понадобится помощь.

– Во дворце в любом случае понадобится свой человек, – согласился фон Бисмарк.

– Чем плох родитель нашей Софии? – спросил Вагнер. – Герцог Максимилиан, насколько я знаю, предан лишь собственным прихотям, крайне честолюбив и едва ли печется о благе семейства. Тем более что старших дочерей он пристроил с изрядной выгодой. У кого-то есть к нему подход?

– Поручите нашему послу в Мюнхене навестить герцога, это ему польстит, – проскрипел фон Мольтке. – Только дайте надлежащие инструкции.

– Хорошо, – кивнул фон Бисмарк. – А вот Людвиг – орешек покрепче, не так ли, Рихард?

– Ваша правда. – Вагнер качнул бокалом в знак согласия. – Юный романтик способен на самые непредсказуемые поступки. Игра на чувствах может дать совершенно обратный результат. Тут нужно что-то более действенное.

– Думаю, я займусь этим сам. Уверен, что слова фон Бисмарка он воспримет всерьез.

Весна 2018 года

Берг, Бавария

Телефонный звонок застал Райнера в полудреме. В отличие от спутниц, он еще долго ворочался после возвращения из замка не в силах уснуть. Обезумевший Штайн, хихикающая не к месту Стаси и Леа, которую этот самоуверенный Валли увел в парк прямо у него из-под носа, – слишком много впечатлений для одной ночи и его, как он сам любил выражаться, «тонкой душевной организации».

Стоило только чуть успокоиться и убедить себя отложить размышления до утра, как запищал Handy. Райнер дернулся, нащупывая телефон, лишь бы «Имперский марш», стоящий у него на звонке, не разбудил девушек. На экране зловеще мигало имя профессора Штайна.

В другое время Райнер, пожалуй, не удивился бы. После редких встреч бывший наставник часто звонил за полночь – поделиться идеей, пожаловаться на коллег или просто потому, что не спалось. Но сегодня… Когда они расстались, все говорило о том, что Штайн заснет, едва добравшись до кровати. Слишком уж взвинченным он был весь вечер. Обычно после таких всплесков люди выдыхаются.

Однако голос в трубке дрожал от того же фанатичного возбуждения, что и на симпозиуме. Только теперь к нему примешалась паника. Профессор то срывался на шепот, твердя о каких-то «них», то кричал, обвиняя Райнера в грядущей катастрофе, а Леа – в том, что ее нет рядом «в нужный час».

А потом вдруг расхохотался. Глухо. Сипло. Будто захлебываясь собственным безумием.

– Никому не отдам свою славу, – выдохнул он. – Даже если придется подохнуть.

Попытки Райнера вразумить профессора успехом не увенчались. Худо-бедно он понял, что Штайн где-то неподалеку от отеля, в районе часовни Людвига, и пообещал прийти как можно скорее. Благо дорога через лес занимала не больше десяти минут.

Когда экран телефона погас, Райнер коротко выругался, накинул куртку и, стараясь не шуметь, выскользнул из комнаты. Чувствовал он себя скорее шестнадцатилетним подростком, сбегающим на ночную вечеринку, чем степенным лауреатом Пулитцеровской премии.

Похоже, старик окончательно спятил. Стоило бы вызвать скорую, но интуиция подсказывала: все не так просто. Шнапс тут ни при чем. Что, если Штайн влип в ту давнюю историю глубже, чем признался, когда сулил Райнеру «великолепный сюжет»? Если так, то ночной берег Штарнбергского озера – худшее место для прогулок.

Впрочем, если почтенный историк просто перебрал от тщеславия и усталости, бросать его тоже нельзя – еще свернет шею о корягу, а Райнеру потом объясняться с полицией.

Он спустился к озеру. Дорога через лес была короткой, но уже на середине пути желудок скрутило тугой петлей. Воздух сделался влажным, с примесью гнили – так несет из старого, заросшего тиной аквариума. Райнер знал: другие этого не чувствуют, но у него от одного запаха к горлу подкатывал тошнотворный ком. Он резко выдохнул, заставляя себя идти вперед, хотя пальцы предательски дрожали.

Этот страх преследовал его всю жизнь. Тот день на берегу вспоминался рваными кадрами: солнечные блики, смех, брат в ластах и маске… А потом – рывок за ноги, ослепляющий ужас и липкая, холодная тишина. Секунда абсолютного одиночества, когда смерть уже распахнула объятия, а мутная вода заполняет легкие, делая их тяжелыми, тянущими на дно.

С тех пор Фаст избегал большой воды. Глупо: люди тонут, спасаются и живут дальше. Но не он. Ни гипноз, ни врачи не смогли пробиться к тому, что затаилось внутри. Будто дело было не в самой воде, а в чем-то более жутком.

Райнер сжал кулаки и прибавил шагу. Только бы Штайн не стал очередной «жертвой озера». Что-то много их уже накопилось.

Впереди послышался шорох – короткий, настороженный, будто кто-то оступился и упал в траву. Следом донеслись обрывки ругательств. Райнер прибавил ходу, с облегчением подумав, что Штайн действительно немного перебрал и просто нуждался в провожатом.

– Профессор? – негромко позвал он. – Штайн, это вы?

Тишина. Только хруст веток и шаги – слишком четкие и уверенные для пьяного. Райнер резко обернулся и едва не сбил человека, выросшего прямо перед ним.

– Поздно гуляешь, герр писатель, – знакомый голос прозвучал с ленивой усмешкой. – Осторожнее, а то можно подумать, что ты спешишь искупаться. Поверь, сейчас не время. Или… ты страдаешь лунатизмом?

– Валли, черт тебя побери! – Райнер отпрянул, пытаясь унять дрожь в руках.

– Нет, этому господину я не по зубам, – спокойно улыбнулся Вильгельм.

– Охотно верю, – огрызнулся Райнер. – Так что ты тут забыл?

– У меня тот же вопрос. – Фог прислонился к стволу дерева, перегораживая тропинку. – Обычно приличные люди к полуночи уже дома. А сейчас, между прочим, второй час ночи.

Райнер зло усмехнулся:

– Надо же, какая пунктуальность! Приличные люди, кстати, не уводят чужих ассистенток на многочасовые прогулки, заставляя всех волноваться.

– Покорнейше прошу прощения, если доставил тебе лишние переживания. – Вильгельм чуть склонил голову. – Но это было необходимо. Поверь, со мной Леа была в безопасности.

– В безопасности? – Райнер фыркнул. – Ты бросил ее одну в темноте, как последний…

– Осторожнее с выражениями, – перебил Вильгельм, голос его оставался спокойным, но в нем зазвенел металл. – Я могу посчитать резкость за оскорбление. И это будет… прискорбно.

Райнер отвернулся, решив просто не реагировать. Он попытался обойти Фога, но тот резко, стальным хватом вцепился ему в плечо.

– Не ходи туда, – тихо произнес Вильгельм. – Ты мне симпатичен, Райнер. Не хочу, чтобы случилось непоправимое.

– Это угроза? – Райнер вскинул голову, встречаясь с ним взглядом.

– Дружеское предупреждение.

Повисла тишина. Они замерли друг против друга, как дуэлянты перед выстрелом. Где-то совсем близко тяжело плеснула озерная вода, и по ногам потянуло могильным холодом.

– Ну и время вы выбрали! – вмешался женский голос. – Там профессор, кажется, в беде, а вы…

Оба обернулись. Леа стояла в нескольких шагах, глядя на них с нескрываемым укором.

– Леа?! – Райнер опешил. – Ты что здесь забыла? Или… – Он осекся, и его взгляд метнулся к Фогу. – У вас здесь свидание?

– Что? Ты вообще нормальный?! Или только одним местом думать способен? – вспыхнула девушка. – Я услышала твой разговор с профессором – подумала, что нужна помощь!

– Прекрасно, – со вздохом констатировал Вильгельм. – Ни шага без спектакля, герр писатель. – Он наградил Леа взглядом, которым обычно смотрят родители, любящие своих чад, но порядком уставшие от их проказ. – Здесь опасно, Леа. Вернись в гостевой дом. Сейчас же.

Впрочем, может, и не как родитель. Скорее как человек, благодаря своему статусу привыкший получать желаемое. И сейчас он искренне надеялся, что Леа подчинится, приняв и приказ, и его недавнее исчезновение как должное.

Неожиданно Райнер согласился:

– Мне жаль, принцесса, но тут Валли прав. Мы разберемся без тебя.

Мужчины переглянулись и синхронно кивнули, будто минуту назад не были готовы вцепиться друг другу в глотки. Леа уже набрала в грудь воздуха, чтобы возразить, но в этот момент ночную тишину прорезал крик.

Протяжный, нечеловеческий.

Звук донесся со стороны часовни Людвига.

– Черт побери, – выдохнул Райнер. – Из-за вашего спектакля опоздали!

И, прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, Фаст сорвался с места. Вильгельм и Леа бросились следом.

Тропинка, продравшись сквозь колючие заросли, вывела их на широкую поляну. Леа показалось, что лес расступился перед холмом, спускающимся к воде террасами. Но за природной красотой сразу проступили рукотворные шрамы: металлические перила, выщербленные скамьи на массивном литье и извилистые дорожки, вбитые в землю сотнями ног.

В бледном свете растущей луны холм выглядел зловеще безлюдным. На его вершине темнела небольшая капелла, возведенная в память о короле-романтике Людвиге Баварском. Много лет назад именно тут, на берегу, рыбаки обнаружили тела короля и его лечащего врача. Официальная версия о безумце и его неудачливом спасителе, утонувших во время прогулки, давно обросла слухами: от политического заговора до вмешательства потусторонних сил, в которые здравомыслящие люди верить боялись.

Чуть ниже по склону из тени проступила каменная стела с геральдическими знаками и высеченной датой трагедии. А у самого подножия холма, прямо из черной неподвижной глади озера, поднимался огромный крест. Он казался слишком массивным для старой эпитафии – будто его поставили заранее, с запасом, на случай новых жертв.

Штайн лежал наполовину в воде, безжизненно запрокинув голову. У виска чернело пятно, от которого кровь тоненьким ручейком медленно расползалась по гальке. Его пальцы сжимали помятый и на вид пустой портфель. Леа вскрикнула и, прежде чем Райнер успел ее перехватить, бросилась к берегу.

– Профессор… – прошептала она, растерянно оглядываясь. Телефон остался на столе в комнате – в спешке она о нем и не вспомнила.

Райнер действовал быстрее. Он уже прижимал трубку к уху, сбивчиво объясняя диспетчеру скорой куда подъехать. На том конце, похоже, не горели желанием тащить носилки через ночной лес или вовсе приняли звонок с места гибели короля за пьяную шутку. Неужели их так часто этим донимают? Только после пары заковыристых ругательств Райнера спасатели нехотя пообещали приехать.

Вильгельм замер у самой кромки воды. Он не помогал, лишь раз за разом бросал тревожные взгляды на противоположный берег, где стеной стоял черный лес. Фог всматривался в пустоту так, будто ждал появления чего-то по-настоящему опасного. Судьба Штайна его не заботила. Напротив, в случайном взгляде, который перехватила Леа, читалась смесь ледяной брезгливости и равнодушия.

Девушка даже хотела возмутиться, но не успела: профессор вдруг распахнул глаза и жалобно застонал. Взгляд его заметался, пока не остановился на склонившейся над ним ассистентке.

– Она… не должна была оказаться там… – хрипел Штайн, задыхаясь. – Твоя мать… Прости… я не хотел. Документы. Слишком большой соблазн. Не для себя, ради науки. Я бы посвятил открытие ей… Найди письма… Страж. Он идет! Бестия призвала Стража!

Леа не понимала ни слова. Версия со шнапсом и тяжелой раной казалась единственно верной – старик бредил. Лунный свет придавал его лицу мертвенный оттенок, а взгляду – фанатичное безумие. Как во сне. И рана на том же месте. Осознав это сходство, Леа в ужасе отшатнулась, но профессор с неожиданной силой вцепился в ее руку.

– Лебедь расправляет крылья!

– Простите… вам лучше не двигаться, – отчаянно прошептала Леа, вырывая ладонь.

Штайн лишь хрипло рассмеялся и закашлялся, выплевывая на рубашку бурые сгустки.

Вдалеке взвыли сирены. Райнер, облегченно выдохнув, бросился встречать машину. Спустя несколько минут медики, коротко опросив присутствующих, уже грузили Штайна на носилки. Когда огни скорой скрылись за деревьями, на поляне повисла вязкая тишина.

Леа подошла к воде, опустила в озеро дрожащие ладони и провела влажными пальцами по лбу в попытке унять дрожь. Последние слова Штайна хороводом крутились в голове, вплетаясь в обрывки сна. Лебедь расправляет крылья… Ее взгляд скользил по берегу, выхватывая из темноты освещенные луной камыши, пока не наткнулся на поминальный крест.

Мама. Около двадцати лет назад на этом самом месте погибла ее мать. Леа сотни раз видела этот крест на старых фотографиях и не придавала ему значения. Но сейчас, стоя перед ним, она ощутила почти физическое присутствие чего-то потустороннего, чуждого этому миру. Тех самых врат, готовых гостеприимно распахнуться, призывая на встречу с неизвестным.

Леа робко шагнула вперед. В голове зазвучали торжественные литавры, к которым присоединились гул барабанов и протяжные ноты труб. Вагнер. Шаг. Еще один. Волны мягко колыхались у подножия креста, отражая холодный лунный свет, и Леа уже зашла в воду.

– Леа, что ты творишь?! – окликнул ее Райнер.

Он кинулся было к девушке, но замер. Свет причудливо преломлялся, создавая впечатление, что вода от креста расходится темно-алыми кровавыми кругами.

– Леа! Назад! Не подходи! Слышишь?!

Вильгельм среагировал мгновенно. Без лишних слов он перемахнул через ограждение, подхватил девушку на руки и понес прочь. Только сейчас Райнер заметил на сопернике высокие сапоги. Подготовился.

– Здесь нельзя заходить в воду, – голос Вильгельма прозвучал резко. – Особенно в такие ночи! Райнер, подойди.

Манера Фога говорить с людьми, будто они у него в услужении, раздражала, но сейчас спорить не хотелось. Райнер поспешил к скамье, на которую Вильгельм опустил Леа. Девушка растерянно моргнула, будто внезапно очнувшись.

Фог достал из кармана расшитый шелковый платок и осторожно стер капли с ее лица. Прозрачные на коже, на ткани они оставляли розовый след. Райнер обернулся к озеру: бордовый оттенок исчез, будто его и не было.

– Что, черт возьми, это было? – обратился он к Вильгельму.

– Не важно, – отрывисто бросил Фог, стягивая с Леа намокшие кроссовки и носки. – Но чертей поминать точно не стоит. Ночь еще не закончилась. Мне только их для радости недостает. А вообще вам обоим пора уходить. – С этими словами он швырнул обувь в сторону озера. Кроссовки описали дугу и с глухим шлепком ушли под воду у самого креста.

– И брать оттуда ничего не нужно, – тихо пояснил Вильгельм.

Райнер не стал возражать. Ни из-за кроссовок, ни из-за совета убираться. Адреналин на время приглушил страх перед водой, но теперь тот накатил с новой силой, смешиваясь с тревожным ожиданием беды. Фаст наклонился к Леа. Та слабо сопротивлялась, но Райнер, под одобрительный кивок Вильгельма, подхватил ее на руки.

– Тихо, не спорь, – пробормотал он. – Мы возвращаемся.

Лесной мрак сомкнулся за их спинами. Вильгельм остался на поляне, не отводя взгляда от озера. Когда Райнер спохватился и обернулся, чтобы поблагодарить, Фог уже исчез – будто растворился в тени вековых деревьев.

Дверь гостевого дома распахнулась, едва Райнер успел дотянуться до ручки. На пороге стояла взъерошенная Стаси. В байковой пижаме с изображением злой Королевы из диснеевской «Белоснежки» и ободком с аккуратными ушками Минни Маус девушка выглядела грозно и комично одновременно.

– Господи, где вы были?! – требовательно спросила она. Райнеру даже показалось, не будь у него на руках Леа, Стаси кинулась бы с кулаками. – Третий час ночи, дверь нараспашку, еще и сирены скорой за окном! Я думала, вы утонули! Или вас похитил этот маньяк-эстет Вильгельм! Я вам звонила – ни один не ответил!

Райнер со вздохом прошел внутрь. Леа не сопротивлялась – казалось, она почти не осознавала происходящее. Усадив девушку на ближайший стул, он наконец выдохнул и устало провел рукой по лицу.

– Со Штайном несчастье, – бросил он, глядя в сторону. – Его увезли в госпиталь. Голова разбита, но, кажется, жив. Завтра узнаю подробности.

– Боже… – Стаси прикрыла рот ладонью.

Леа приподнялась, ловя взгляд Райнера. Ее голос дрожал:

– Он… он что-то говорил. О моей матери, о бумагах… Будто я должна их найти.

– Да, – горько усмехнулся Райнер. – Мне он тоже много чего говорил, да, похоже, недоговаривал…

Он замолчал. Перед глазами еще стояло озеро и вода, густеющая под луной до цвета запекшейся крови. Райнер чувствовал, как по спине медленно ползет холод – тот самый, что тянулся к ним от креста.

– Леа… ты тоже это видела? – осторожно начал Райнер. – Вода там выглядела… странно. Будто… – Он осекся, но взгляд невольно скользнул к окну, где за стеклом чернели кроны и тускло поблескивало озеро.

– Райнер, – сердито перебила Стаси. – Только не начинай. Ни про призраков, ни про проклятия. Не хватало на ночь глядя.

Она подошла и опустилась рядом с подругой, поправила выбившуюся прядь с ее лба.

– Все это нервы, вот и чудится, – мягче добавила Стаси, потом вдруг нахмурилась. – Так, стоп. Где твоя обувь? Только не говори, что бегала по ночи босиком!

Ее взгляд метнулся к Райнеру, возившемуся с кофейником.

– Милая, он такого точно не стоит.

– Эй! – возмутился Райнер. – Я тут вообще ни при чем! Ее кроссовки утопил Вильгельм!

– Господи, и этот извращенец. А ведь показался мне приличным человеком, – вздохнула Анастасия. – Да, подруга, похоже, мы с тобой так в девках и останемся…

С видом вселенской скорби она села рядом с Леа и обняла ее за плечи. Забавный ободок с ушками, надетый наспех, съехал набок, и Леа невольно улыбнулась.

– Пойдемте спать? – предложила наконец Стаси, устало зевнув. – Утром все станет яснее.

Леа молча кивнула.

Райнер еще немного постоял у окна, всматриваясь в темноту за деревьями. Ему чудилось, что там, под водой, все еще колышется красный отсвет, мерцая сквозь толщу тьмы. Он вздрогнул, резко задернул штору и ушел к себе. В коридоре уже слышалось тихое посапывание Стаси. Лишь скрип половиц и мерное тиканье часов напоминали, что ночь не кончилась. Хорошо, что из мансарды озера не видно.