Убиваю себя, прильнув к устам с поцелуем.

«Смерть вновь отыскала дорогу к Мортимеру».

На большом плоском экране на стене кафе, куда только что вошла Салем, показывали новости. Ее внимание привлекли сами слова. Она остановилась в двух шагах от двери, напряженно следя за тем, как репортер делится подробностями.

– Мы ведем прямой репортаж с пляжа Мортимера, где сегодня ранним утром обнаружили тело девушки, – продолжала репортер с серьезным видом, соответствующим тону. – Пока тело остается неопознанным, но источники подтвердили, что оно принадлежит студентке из университетского кампуса. Как вы можете видеть позади нас…

Камера отъехала в сторону, чтобы показать представителей правоохранительных органов, оцепивших территорию, и местных жителей, наблюдавших за происходящим, стоя за желтой лентой.

– Ведутся следственные мероприятия. Официальных заявлений пока не поступало.

Возникла пауза, когда репортер кивнул кому-то за камерой.

– Произошедшее напоминает нам о смерти на маяке двухлетней давности, когда у скал нашли тело неопознанного мужчины. То дело до сих пор не раскрыто.

На экране промелькнула фотография маяка, который Салем видела с утеса, прежде чем вернулось изображение репортера.

– Была ли эта преждевременная смерть трагической случайностью или чем-то более нечестивым? Что на самом деле происходит в маленьком университетском городке Мортимера? Оставайтесь с нами, чтобы узнать ответы и дождаться официальных заявлений. С вами была Сэм Бейли, репортер Nation News.

На экране появился логотип телеканала, сопровождаемый громкой музыкой, прекрасный серый прибрежный пейзаж сменился суровой сине-белой студией, когда репортеры перешли к другим заголовкам.

Вокруг Салем раздался шепот, вернув ее внимание к тому месту, где она находилась. Кафе.

«Соберись», – укорила она себя, снова прикусив щеку изнутри. Маленькое кафе стало ее первой остановкой после того, как она ступила на территорию кампуса, и за последнюю неделю ежедневно дарило ей утреннее убежище. Расположенное на главной улице прямо за кампусом «Большое книжное кафе», или «БКК», как называли его студенты, вполне соответствовало своему названию. Ряды книжных полок занимали всю стену справа от Салем, а барная стойка и прилавок с напитками – стену, примыкающую к главному входу. Слева массивные окна открывали вид на парадные университетские ворота – огромные, высокие, кованые, выкрашенные в черный, с серебряно-золотистым гербом университета в центре, – заливая пространство естественным светом. Остальное место занимали столики – как отдельные, так и расположенные перед диванами – вперемешку с растениями и лампами. Атмосфера располагала к себе, излучая уют и гостеприимство, что не совсем вязалось с представлением об элитном студенческом городке.

Это Оливия рассказала Салем об этом месте.

«Оставайся в текущем моменте».

Она направилась к кассе. За высоким прилавком стояла Адити в черном фартуке, повязанном вокруг ее длинной шеи, одна из однокурсниц Салем и студентка, получившая полную стипендию благодаря своему безумно гениальному уму. Салем невольно задумалась: использовались ли когда-нибудь фартуки в качестве оружия, может, для удушения? И отметила себе, что нужно будет поискать об этом информацию.

Повернувшись, Адити одарила ее теплой улыбкой, которая казалась более искренней, чем все улыбки, в окружении которых росла Салем.

– Привет, Салем, – весело бросила она. – Тебе как обычно?

Салем кивнула, прижав студенческую карточку к автомату, чтобы включить напиток в ежемесячный счет. Поскольку больше никто в городе не работал по такой системе, «БКК» оставался одним из самых посещаемых мест у ворот кампуса. Одна из причин, по которой Салем полюбила приходить сюда рано утром в последние несколько дней, заключалась в почти полном отсутствии посетителей в это время: большинство студентов еще спали, отдыхая после ночных вечеринок на ориентационной неделе. Тут Салем могла взять напиток и устроиться возле окна, чтобы несколько часов позаниматься исследованиями или просто понаблюдать за людьми.

– Итак, ты рада, что завтра уже начнутся лекции? – поинтересовалась Адити, отвлекая ее от размышлений, в которые Салем погрузилась в ожидании напитка.

Она кивнула.

– А ты? – из вежливости задала встречный вопрос.

– О да, – с энтузиазмом сказала Адити. – Не могу дождаться, когда начнутся занятия в Школе искусств. Разве не круто, что Мортимер позволяет нам самим выбирать учебные модули? Не думаю, что в другом университете мне разрешили бы совмещать изобразительное искусство с такими разнообразными предметами.

Салем вынуждена была признать, что это действительно одна из самых невероятных отличительных особенностей Мортимера. Студентам, которые обычно происходили из богатых семей и всю жизнь выстраивали в соответствии с определенными целями, разрешалось составлять собственный учебный план из максимум шести предметов из списка модулей для первого года обучения на бакалавриате. Со второго года они могли перейти на специализацию.

В огромном кампусе Мортимера существовало четыре основных школы: Школа искусств, Школа наук, Школа бизнеса и менеджмента для студентов старших курсов и Школа права для аспирантов. В каждой обучали разным предметам, и на первом курсе студенты могли экспериментировать и оценивать, какие модули им подходят больше.

– Что ты выбрала? – спросила Адити, облокотившись на прилавок.

– В основном предметы, связанные с криминологией, – ответила Салем. – И один модуль по психологии. Хочу понять, стоит ли изучать его и в следующем году.

Обычно она не произносила так много слов, но Адити – одна из самых приятных людей, которых Салем встречала. Они столкнулись в жилом корпусе в день переезда. Родители Адити приехали попрощаться и, слоняясь по главному холлу, заметили, что Салем наблюдает за ними. Они позвали ее к себе, представились и ушли, напутствовав добрыми словами. Столь редкое для нее взаимодействие с другими людьми дало девушке пищу для размышлений.

Адити улыбнулась ее ответу.

– Как здорово. Тебе точно подходит. Ты уже определилась с выбором специальности или хочешь решить по ходу дела?

– Криминалистическая экспертиза. – Салем скрестила руки на груди, надеясь, что ее выбор не покажется странным, и приготовилась к обычной реакции, которую получала, когда круг общения ее семьи узнавал о специализации.

Адити продолжала улыбаться.

– Круто!

Салем не знала, что и думать о реакции знакомой, но, прежде чем успела потонуть в размышлениях, ей принесли напиток. Она пробормотала «Спасибо» и развернулась, чтобы уйти, не особо желая оставаться, поскольку в помещении уже собралась толпа, в основном те, кто стащил свои задницы с кровати, чтобы обсудить труп, найденный на пляже в первую неделю учебы.

Салем слышала их разговоры, ловила слова и фразы вокруг себя. В произошедшем видели скорее сенсацию, нежели трагедию. Люди, особенно выходцы из семей выпускников Мортимера, обожали сплетни больше всего на свете. Они приветствовали все, что отвлекало их внимание от собственных пустых жизней.

Попрощавшись с покоем, который Салем обрела в своем маленьком кресле возле окна за последнюю неделю, она взяла ореховый кофе и вышла в туманное утро, под пасмурное серое небо. Согласно ее исследованиям, такая погода стояла здесь почти весь год: в прибрежном городе всегда было умеренно прохладно, слегка дождливо и туманно, за исключением редких солнечных дней и месяца малоснежной зимы.

Занятия начинались ближе к осени, с каждым днем становилось все прохладнее, а солнечные дни выдавались гораздо реже, чем летом. Поэтому теплый напиток в ее руках был как никогда кстати.

Студенты толпились на мощеной улице, которая вела прямо к огромным кованым воротам университета Некоторые уже собрались в большие компании, другие стояли вдвоем или втроем, а некоторые, подобно ей, предпочитали одиночество. Салем испытывала противоречивые чувства. В глубине души ей хотелось стать одной из них и найти друга. Но горький опыт прошлого ожесточил ее, и теперь девушка просто принимала эту боль в сердце, предпочитая оставаться одной. Ее единственный друг стал очередным примером предательства и еще одним гвоздем, забитым в гроб ее философии о дружбе. В той не было никакой ценности, только не для Салем. Люди просто использовали ее для своей выгоды – эмоциональной, финансовой или же социальной. Чистой воды сделка, расторгаемая в момент, когда переставала быть выгодной. Салем чувствовала, как сжимается сердце, при взгляде на окружающих и при воспоминаниях о фальшивой дружбе, но это ничего не значило.

Телефон в ее кармане завибрировал.

Взглянув на экран и увидев имя матери, она замешкалась. Разговоры с ней никогда не поднимали настроения, особенно в последний год после инцидента с отцом, но Салем не могла избегать эту женщину, ведь она осталась ее единственным кровным родственником.

– Доброе утро, мама, – вежливо поприветствовала Салем, устроившись в маленьком уголке рядом с кафе возле старого здания. Большинство строений в этом городе были древними, но ухоженными.

Весь город подстраивался под нужды университета и студентов. Здесь находилось несколько кафе, баров, местных закусочных, один роскошный продуктовый магазин, а для других возможностей ближайший большой город находился в часе езды.

– Как поживаешь, Салем? – Тон ее матери звучал отстраненно, почти рассеянно. Салем знала, какова причина звонка: женщина проверяет своего единственного ребенка, единственного оставшегося родного человека, желая убедиться, что Салем не постигла судьба ее мужа и старшей дочери. Она могла бы даже похвалить мать за старания, будь они продиктованы любовью и заботой, а не страхом перед общественной реакцией и остракизмом.

Она знала, что последние два года выдались нелегкими для ее матери, да и для самой Салем тоже, но в то время как она пыталась отыскать ответы, ее мать занималась восстановлением их социального положения.

– Я в порядке, мама, – ответила Салем, как и каждое утро. Она действительно в порядке. И будет продолжать так говорить, чего бы ей это ни стоило. – А ты?

– Хорошо, все хорошо, – заверила ее мама. – Еще не поздно уехать. Ты уверена, что хочешь остаться там?

Салем вздохнула. Они обсуждали это уже слишком много раз. Вернее, обсуждала ее мать, а Салем упрямо стояла на своем.

Мама, верно уловив смысл молчания дочери, лишь вздохнула.

– Хорошо, я больше не буду поднимать эту тему. В любом случае сегодня у меня назначена встреча с юристами. Я пытаюсь добиться переоценки одного из владений твоего отца. Мы хотим обсудить продажу виллы в Тенебре-Хиллз и…

Салем слушала монолог матери вполуха, когда ее взгляд наткнулся на черное пятно среди моря коричневого и серого. Широкая спина, стройная фигура, уверенная, почти размашистая походка, незнакомец неторопливо шел по улице, удаляясь от ворот университета и направляясь к кромке деревьев, где начинался лес, отделявший этот городок от соседнего.

– Это замечательно, мам, – пробормотала Салем, уже отвлекшись. – Но мне пора идти.

Услышав мамино прощание, она отключилась и быстро открыла в галерее снимок, который сделала вчера вечером.

Всю ночь она то и дело возвращалась к этому изображению: труп девушки, море на заднем плане и он. Мужчина, чей голос напоминал рокот прибоя и густой дым. На фото одну руку он держал вдоль тела, а второй блокнотом прикрывал лицо от вспышки; за ним виднелась лишь полоска светлых глаз, темные густые брови, длинные темные волосы, зачесанные назад, часть высоких скул и кусочек его наброска – что-то с завитками.

Но именно рука, держащая блокнот, помогла Салем подтвердить предположение. Татуировки, темные чернила, которые она не могла разобрать на размытом изображении, покрывали тыльную сторону его руки до самых костяшек.

Той же руки, что и у мужчины, неторопливо идущего по улице.

Это он.

Спрятав телефон в карман, Салем зашагала вслед за ним, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы он не смог различить ее в толпе, но и не отставая, чтобы держать его в поле зрения. Она понятия не имела, зачем идет за ним, просто какой-то глубоко укоренившийся в ней инстинкт подсказывал, что нужно провести расследование.

Мужчина вошел в лес, где толпа студентов поредела, Салем двинулась следом, прячась за высокими деревьями и стараясь производить как можно меньше шума, что было непросто из-за листьев и иголок, усыпавших лесную почву.

Она пыталась понять, почему ей так важно было проследить за ним. То, что он оказался на месте возможного преступления прошлой ночью, вел себя странно, а утром она заметила его, уже второй раз за два дня, хотя до этого не видела ни разу, несмотря на то что жила в кампусе всю неделю, – все это пробуждало тревожные колокола в ее голове. Может, он что-то знает или сумеет подтолкнуть ее к ответам на вопросы о сестре.

О ее всеобщей любимице и занозе в заднице – сестре.

«Оставайся в текущем моменте», – повторяла Салем себе, как и при подготовке к поступлению в университет. Чтобы попасть в Мортимер, ей потребовалось два года – учитывая годовой перерыв после окончания школы. В университет редко принимали студентов, пропустивших год обучения, но ее досье и семейное наследие сыграли свою роль. Салем уверена, что, помимо прочего, совет просто пожалел ее, но ей было все равно. Какова бы ни была причина.

Углубившись в лес, Салем заметила, что тропы здесь почти нет, лишь небольшая дорожка – как она предполагала, используемая в основном студентами.

Мужчина шел по ней, крутя пальцами карандаш и беспечно насвистывая какую-то мелодию. Со стороны его поведение выглядело достаточно невинно, чтобы одурачить наблюдателей. Но Салем чувствовала: в нем таится что-то еще – что-то более темное, глубокое, смертоносное. За свою жизнь она посмотрела достаточно документальных фильмов о преступлениях, чтобы определить в незнакомце потенциального криминального гения. Она не удивилась бы, повернись он сейчас и проткни ее карандашом. Инструмент мог оказаться удивительно эффективным, особенно если ударить в правильное место.

Она бы сочла себя чрезмерно резкой в собственных стремительных суждениях, если бы не вчерашняя ночь, если бы Салем не почувствовала в незнакомце некий хаос, когда его пальцы порхали над бумагой, а поведение ясно говорило об одном: это не первая смерть, свидетелем которой он стал, и точно не последняя.

Спустя несколько минут ходьбы тропинка оборвалась, и он свернул, направляясь к старому, на первый взгляд заброшенному строению посреди небольшой поляны.

Укрывшись за высоким деревом, Салем осторожно выглянула из-за ствола.

Здание было полностью каменным и напоминало старый храм или церковь, точно она сказать не могла. Внешних символов, подтверждающих ее догадку, не имелось, но это было небольшое одноэтажное строение из темно-серого камня с каким-то алтарем перед входом.

Перед глазами тотчас предстали возможные кадры из исторической криминальной хроники: несколько людей собираются возле лесного алтаря, чтобы совершить жертвоприношение своему богу, стирая грань между святым и порочным. Человеческая история хранила в себе летопись подобных святотатств.

Возле алтаря стоял светловолосый парень, на вид лет двадцати с небольшим, в голубых джинсах и белой рубашке. Он резко контрастировал с мужчиной, за которым следила Салем, – тот был сам мрак. Темные волосы, темная одежда, темная душа.

Светловолосый парень пустился в какие-то объяснения, но, стоя слишком далеко, Салем не могла разобрать его слов. Плавно присев, она осторожно подобралась ближе, минуя все сучки и ветки, которые могли хрустнуть или зашуршать и выдать ее присутствие, мысленно поблагодарив себя за привычку носить прочную обувь.

– Хочешь сказать им это? – донесся до Салем голос блондина, когда она заняла место за очередным деревом, последним перед поляной.

Он обладал высоким, но приятным голосом.

– Еще нет, – проговорил ее незнакомец, и, черт возьми, его голос произвел на Салем тот же эффект, что и прошлой ночью. В нем не было ничего приятного. Каким-то образом Салем убедила себя, что ночью ее реакция была обусловлена самой ситуацией и всплеском адреналина, и при свете дня все будет иначе. Но она ошибалась.

Его голос, его глубокий хриплый тембр пробирался в ее черепную коробку и буквально царапал мозг. Именно такой эффект она искала, слушая ASMR, – то, что обычно называли мурашками.

– Думаешь, уже скоро? – спросил блондин.

– Кто, черт побери, знает, – вздохнул он.

Блондин достал сигарету и поднес к губам, глубоко затянувшись, выпустил струйку дыма, затем молча протянул сигарету ему. Он покачал головой, а карандаш в его татуированных пальцах завертелся быстрее – Салем не могла оторвать взгляд от столь гипнотического зрелища.

– Тебе нужно разобраться с этим дерьмом до конца года, – заметил блондин.

Незнакомец молчал.

– Ты знаешь, я прикрою твою спину, но, если не справишься, на кону окажется и моя шея тоже. И тогда можешь на меня не рассчитывать.

Салем нахмурилась, гадая, о чем могла идти речь, но отложила эти мысли, чтобы поразмышлять над ними позже.

– Я все сделаю, – сказал он, и уверенность в его тоне заставила Салем поверить, что он действительно сделает это, о чем бы они ни говорили.

Карандаш продолжал вращаться.

– Чертовски на это надеюсь. – Блондин бросил сигарету, затушил ее ботинком. – Не заставляй меня жалеть о том, что помогаю тебе. Последствия тебе не понравятся.

Карандаш перестал вращаться.

Салем затаила дыхание, когда ее незнакомец замер.

Его тело, казалось, увеличивалось прямо на глазах, спина выпрямилась, осанка стала жесткой, мышцы натянули футболку. Преображение завораживало, как и тогда, в темноте, будто движение молекул вокруг него расходилось кругами, достигая ее тела и вызывая мурашки.

Карандаш, который он крутил в руках и который, как заметила Салем, мог бы стать эффективным оружием, внезапно оказался в дюйме от глаза блондина, когда оба мужчины застыли на месте.

– Если еще хоть раз посмеешь угрожать мне, я с радостью использую твою кровь в качестве краски, – предупредил он непринужденным, но резким тоном, и, боже правый, Салем никогда еще не доводилось слышать ничего восхитительнее произнесенного его голосом предвестия смерти, воодушевленного образом крови, используемой вместо краски. – Я сделаю тебя частью моего шедевра способом, который ты точно не оценишь, понял? – Проклятье.

Блондин стиснул челюсти, но кивнул.

Художник. Именно так Салем теперь называла незнакомца в своей голове.

Художник отстранился от блондина и снова начал крутить карандаш, будто переключив тумблер, отменяющий события нескольких последних минут.

– Давай хотя бы поторопимся, – вздохнул блондин, проводя пальцами по волосам. Было интересно наблюдать за контрастом между суетливостью одного парня и размеренными движениями другого.

Когда Художник ничего не ответил, светловолосый шумно выдохнул.

– Ладно. Считай, этой встречи никогда не было. – С этими словами он ушел, обогнув алтарь с противоположной стороны.

Еще несколько мгновений Художник просто стоял на месте.

Наступила тишина, нарушаемая лишь редким пением птиц в лесу.

– Понравилось шоу?

Салем замерла, оглядываясь по сторонам, чтобы понять, с кем он говорит. На поляне никого не было.

Он медленно повернул голову, переводя взгляд туда, где она пригнулась к земле, и ее сердце громко забилось в ушах. Он знал. Знал, что она там, что она последовала за ним, и он позволил ей.

Салем выпрямилась и сделала шаг назад, в то время как он шагнул вперед, тени деревьев все еще скрывали его лицо. Между ними оставалось приличное расстояние, но все же он был невыносимо близок. Само его присутствие. То, как он прожигал ее взглядом.

Прежде чем Салем успела осознать, почему или как, ее тело уже пришло в движение: развернувшись, она побежала обратно к тропе, по которой пришла. Ноги скользили по влажным листьям, ветки и иголки хрустели под ботинками, дыхание громко отдавалось в ушах, заглушая остальные звуки.

Вероятно, поэтому она не заметила, как близко он подобрался, когда в спешке наступила на кучу листьев и почувствовала, что падает, и удивилась подхватившей ее твердой руке.

Бешеный ритм сердца отдавался во всем теле, Салем так и застыла на месте, наклонившись вперед в падении, когда мускулистая рука обхватила ее спереди. Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что рука давит ей на грудь, что чужое тело плотно прижимается к ее спине, а поза позволяет ощутить, как что-то твердое вдавливается ей в задницу.

Когда Салем выпрямилась, Художник опустил руку к ее талии.

– Испугалась?

Слова пронеслись у нее над головой.

Нет, страха она не испытывала. Скорее злость. И легкое возбуждение, что несколько тревожило, но точно не страх.

– И часто ты так липнешь к девушкам? – равнодушно спросила Салем, словно не считала каждый вдох и выдох, обдумывая происходящее.

Он усмехнулся.

– Только к несчастным сталкерам, преследующим меня после вчерашних попыток угрожать.

Салем закатила глаза и заерзала, пытаясь вырваться из его хватки.

– Можешь меня отпустить?

Его рука не сдвинулась ни на дюйм.

– Могу ли я? Да. Отпущу ли? Зависит от обстоятельств. Зачем ты следила за мной?

Слова, произнесенные его голосом, который, как Салем уже поняла, определенно влиял на нее, заставили задуматься. Зачем она последовала за ним? Это было абсурдно, а она не совершала абсурдных поступков.

– Мне стало любопытно.

Проклятое любопытство.

Его рука, мускулистая, забитая татуировками рука, которую Салем теперь могла разглядеть вблизи, все еще скрытая тенью деревьев, скользнула к ее животу. Салем наблюдала за круговыми движениями ладони по ткани, почти гипнотическими, и ощутила, как губы приблизились к ее уху, а слова проникли прямо в вены.

– Считай это бесплатным уроком, – тихо и соблазнительно пробормотал Художник, одним только голосом заставляя ее сжать бедра. – Еще раз проявишь ко мне любопытство – и дорого заплатишь за это.

Салем неотрывно смотрела на стоящие перед ней деревья, за которыми виднелся кампус, и мысль о том, что Художник заставит ее заплатить, сотворила с ней что-то причудливое.

– Как именно? – прошептала она. Любопытство стало ее кошачьей мятой, тайна – ее наркотиком.

Она почувствовала, как на секунду он замер от ее хриплого голоса.

– Тебя это заводит, маленький аспид?

Она уже открыла рот, чтобы сказать «нет», ей хотелось так сказать, но это было бы ложью. Ее пульс взбесился, соски затвердели, а между ног скопилась влага.

Салем покачала головой.

– Черт, – почти прорычал Художник, вызвав в ней волну восхитительной дрожи, которая прокатилась по спине и осела между бедер. Зубы впились в ее мочку, пронзая тело электрическим разрядом. – Держись от меня подальше, для твоего же блага.

И внезапно он ее отпустил. Потеряв точку опоры позади себя, Салем пошатнулась, но тут же восстановила равновесие и принялась наблюдать, как Художник направляется к кампусу, насвистывая ту же мелодию, что и раньше, и продолжая крутить карандаш, будто несколько минут назад он не угрожал выколоть им глаз, будто не касался ее бесцеремонно этими руками, будто не предостерегал и не возбудил ее мгновением ранее.

И, к ее великому сожалению, Салем уже попалась на его крючок.