В моем сердце зарождается торжественная страсть; она тянется к тебе, влечет тебя к моему центру и источнику жизни, окутывает тебя моим естеством – и, вспыхивая чистым, мощным пламенем, сливает нас с тобой в единое целое.

Школа искусств сияла, как маяк. В великолепном фонтане перед зданием журчала вода и мерцали огни, меняя цвета, когда потоки выплескивались из статуй. От ворот к зданию вела красная ковровая дорожка, над которой возвышался водонепроницаемый, богато украшенный шатер на случай дождя.

На улице выстроилась вереница роскошных автомобилей, за руль которых садились парковщики, когда из машин один за одним выходили престижные гости в драгоценностях и нарядах стоимостью в несколько объектов недвижимости. Люди приветствовали знакомых рукопожатиями и поцелуями возле щек, делали снимки у фотографов, которые затем передавали подборку материалов прессе для публикации. Университет усилил меры безопасности, охрана патрулировала территорию и дежурила у ворот.

Салем стояла в стороне и ждала маму, зная, что ее пригласил совет. Родители Адити уже прибыли и поприветствовали Салем с той же теплотой, что и в первый раз, как и Мелиссу, обрадовавшись, что дочь счастлива с новыми друзьями. Брат и семья Мелиссы тоже приехали, и подруга представила им Салем как девушку с горячим парнем-собственником, и все из-за поцелуя, которым он наградил ее на глазах у всех.

Салем вежливо улыбнулась, но в животе затрепетало от того, как подруга назвала Каза. Они не обсуждали термины, титулы или статус их отношений. Салем просто знала, что принадлежит ему, как он любил ей напоминать, а он – ей, как она тоже не единожды ему заявляла. Но девушка понимала, что в глазах остальных они выглядят именно так. Как парень и девушка в отношениях.

Звук ее имени отвлек Салем, и, подняв взгляд, она увидела, как мама спешит по красной дорожке. Салем смотрела на мать новыми глазами, наблюдая за тем, как та идет с высоко поднятой головой, несмотря на перешептывания со стороны, приехав на столь публичное мероприятие только для того, чтобы поддержать дочь, одетая по высшему разряду в платье с длинными рукавами и усыпанная фамильными драгоценностями, о которых мечтали коллекционеры.

Селина Салазар была на высоте.

Возможно, у Салем больше общего с матерью, чем они думали.

Мама обняла ее, крепче, чем когда-либо, и Салем ответила на объятие, вдыхая аромат цветочных духов, присущий только ее матери.

– Ты потрясающе выглядишь, моя дорогая. – Отстранившись, мама взяла дочь за руки и пробежалась по ней взглядом темных глаз. Салем посмотрела на себя и улыбнулась при воспоминании, как заставляла Каза наблюдать, как она облачалась в длинное мерцающее черное платье, плотно облегавшее изгибы, с высоким разрезом на правом бедре и корсетом без бретелек, обнажавшим шею и руки. Волосы она стянула в хвост, и пряди рассыпались по спине. Образ завершали подведенные глаза и красные губы, а также часы и бриллиантовые серьги.

– Спасибо, мама. – Салем слегка склонила голову. – Ты тоже. – И это правда.

Они вошли внутрь, и Салем помахала подругам, подзывая их для знакомства. Она заметила, как мать искренне удивилась, обнаружив, что у Салем появилась не одна, а целых две подруги, и обе милые, вполне обычные девушки, столь непохожие на ее поломанную, замкнутую дочь.

Селина встретила их с той же теплотой, которую Салем прежде видела только в общении с друзьями Оливии, и пригласила их к себе домой на праздники вместе с семьями.

– Любой друг Салем – всегда желанный гость в нашем доме, – сказала Селина с широкой улыбкой, озарившей ее красивое, в классическом понимании, лицо, которое унаследовала от нее и Оливия. Но Салем впервые разглядела в этих чертах и собственное отражение.

– Надеюсь, это правда. – От раздавшегося позади голоса у нее перехватило дыхание, к ним подошел Каз, выглядевший просто потрясающе в черном костюме без галстука, с убранными в низкий пучок волосами, что сразу придавало ему вид сексуального гибрида дикого пирата и злобного повелителя вселенной. Он обвил рукой ее талию, и Салем заметила, как мама шире распахнула глаза – сперва от вида этого поразительного мужчины, а затем от осознания, что ее дочь обзавелась не только друзьями, но и возлюбленным.

– Мама. – Салем представила его, вспомнив о манерах. – Это Казимир ван дер Ваал. Каз, это моя мама.

Селина протянула ему руку.

– Зовите меня Селина, пожалуйста. Рада познакомиться с вами, Казимир.

– Прошу, просто Каз, – поправил он. – Мне очень приятно. Я много слышал о вас.

Он не соврал. Салем рассказывала и о мелочах, и о важных вещах поздней ночью в его объятиях.

Мама окинула взглядом их обоих.

– Вы друг моей дочери, Каз?

Он ослепительно улыбнулся.

– Парень.

Вот оно, подтверждение. Салем выдохнула, а Адити рассмеялась:

– Они самые влюбленные голубки в кампусе.

Салем забавляло искреннее потрясение матери. Вероятно, она думала, что дочь умрет в одиночестве. Сложно ее винить. Салем тоже так считала.

– Я не знала, что Салем с кем-то встречается. – Селина Салазар улыбнулась. – В моих глазах вы уже победитель, раз сумели завоевать сердце моей дочери, Каз. Она, как бы сказать…

– Крепкий орешек? – Он усмехнулся, собственнически усилив хватку. – К счастью, я не менее упрям.

Салем подняла на него взгляд, чувствуя неустанное напряжение между ними. Слова матери привлекли внимание обратно к реальности:

– Честно говоря, мне следовало этого ожидать. Салазары всегда находили себе спутников жизни в Мортимере, поколение за поколением.

Салем замерла. Спутник жизни? Она могла представить себе будущее с ним, но хотел ли того Каз?

Он не стал поправлять мать, а просто вел с ней светскую беседу, уклоняясь от вопросов о семье, пока не объявили о начале аукциона.

Все они синхронно двинулись к галерее, Каз отошел от группы.

– Увидимся внутри, – сказал он им, а затем повернулся к Салем, обнял за талию и поцеловал в раскрытые от удивления губы прямо посреди коридора. После чего отстранился, подмигнул ей и ушел.

Салем очнулась и ощутила на себе взгляд матери. Щеки вспыхнули, но та лишь взяла ее за руку, улыбаясь.

– Он мне нравится, – сказала мать Салем, пока они шли в зал. – Он тебе подходит. Я давно не видела тебя такой… живой. Юноша делает тебя счастливой. Я это чувствую.

Салем кивнула.

– Да. Он… он принимает меня. Каз понимает меня и не хочет, чтобы я становилась кем-то другим. С ним я чувствую себя свободной.

Глаза матери наполнились слезами.

– Ох, Салем. Я так рада это слышать. Ты заслуживаешь счастья.

Скажи ей кто-нибудь в начале семестра, что она вот так будет идти рука об руку с мамой и вести этот разговор, она бы ни за что не поверила. Салем осознала, как сильно изменилась и выросла за несколько месяцев, как обрела себя благодаря подругам, занятиям и, самое главное, благодаря Казу, мужчине, который никогда не сдавался, наблюдал за ней, преследовал, понемногу ломал ее стены, пока она не открылась ему, пока не открылась самой себе. Она познала в себе новые глубины эмоциональности, вызванные Казом и теми чувствами, которые он из нее вытягивал, и именно благодаря этой работе над собой Салем теперь могла говорить с матерью, отпустив обиды и проявив сочувствие.

По пути в галерею Салем поражалась своим внутренним изменениям. Это было невероятно.

Толпа хлынула в просторный зал. Внутри Салем увидела на стенах многочисленные картины, выполненные в разных стилях и разными художниками. Она слышала, как гости обсуждали их и свои будущие ставки. Они с матерью медленно прогуливались, разглядывая работы, и некоторые из них понравились Селине, она была ценителем искусства. Официанты разносили по залу подносы, гости держали фужеры с шампанским, прохаживаясь вокруг.

Спустя примерно полчаса прозвучал гонг, привлекая всеобщее внимание. Пожилой мужчина с микрофоном в руках встал перед бархатным занавесом, который свисал с потолка до самого пола.

Как только Салем осознала, что скрывалось за тканью, у нее перехватило дыхание.

Мужчина с микрофоном завел речь:

– Дамы и господа, большое спасибо за то, что вы собрались здесь сегодня вечером. От имени совета Мортимера выражаю глубочайшую признательность каждому из вас.

Он сделал паузу.

– Как вы все знаете, в Мортимере мы развиваем и поощряем искусство. У нас давние традиции воспитания самых выдающихся художников, и я с гордостью готов представить вам сегодня одного из них. Долгие годы мне не встречалось такого талантливого молодого человека. Его искусство – смесь жестокости, отваги и невероятной выразительности, а техника исполнения поистине завораживает. Дамы и господа, перед вами будущая легенда. Казимир ван дер Ваал.

Каз вышел из-за кулис под приветственные аплодисменты.

Салем сжала руку матери, ее переполняла гордость. Это он. Ее мужчина.

Ведущий продолжил:

– Сегодня на аукцион выставлена нигде не представленная ранее серия полотен. Пожалуйста, помните, эти работы – эксклюзивные коллекционные экземпляры. Каз, хотите сказать пару слов?

Каз подошел к пожилому мужчине, поблагодарил его и взял микрофон. Его взгляд скользнул по залу, задержался на Салем, прежде чем снова обвести толпу.

Каз поднес микрофон к губам и заговорил, и от Салем не укрылось, как несколько дам ахнули от его голоса.

Значит, не только она так реагировала.

– Все картины, – начал Каз, – выставлены на аукцион. Все, кроме двух.

На мгновение он умолк, и по залу пронесся шепот.

– Эти работы, – объяснил художник, устремив взор на Салем, – вся коллекция – венец моего творения. Я застрял в творческом кризисе, пока не нашел свою музу, своего маленького аспида.

Гости оборачивались, чтобы взглянуть на Салем, но она просто смотрела на Каза, недоумевая, что, черт возьми, он делает.

– Она ударила мне в голову, как наркотик, – продолжал он, не сводя с девушки глаз. – Она называет меня сумасшедшим и еще сильнее сводит с ума. Поэтому я назвал коллекцию «Исступление».

По его слову занавес опустился, и по залу пронеслись вздохи.

– Боже мой! – воскликнула Селина, в то время как Салем, раскрыв рот, в благоговении разглядывала открывшееся перед ней зрелище.

По бокам на стенах висели одиннадцать картин, которые она уже видела в подземелье, но именно две работы в центре заставили ее сердце пуститься вскачь.

На первой девушка парила на полотне, из ее длинных, извивающихся по верху холста волос выглядывали змеи, черные пряди переливались, словно змеиная кожа. Девушка свернулась в позе эмбриона, прижимая к груди череп – тот прикрывал ее грудь и лобок, оставляя открытым бок. Она будто застыла во времени. Вся картина была выполнена в черно-серо-белых тонах, за исключением глаз черепа, которые пылали огнем.

На второй была изображена та же девушка с будто бы живыми змеями в волосах. Она лежала на алтаре, глядя на луну, в то время как затененная фигура в капюшоне сжимала змей в кулаке, частично внутри, частично выходя за пределы рамки, ее тень искусно скрывала наготу девушки.

Контраст между картинами, их образами и вызываемыми эмоциями был ощутимым. Салем знала, что Каз нарисует ее, ожидала этого, ведь с самого начала он то и дело просил девушку позировать.

Когда-то она видела свои фотографии, слитые в сеть без согласия, слышала перешептывания за спиной – и не чувствовала ничего, кроме последствий травмы и ненависти к себе. Теперь же, стоя здесь и глядя на свои образы, выставленные на всеобщее обозрение хоть и неожиданно, но с ее ведома, слушая все те же чужие голоса вокруг, она испытывала нечто иное. Салем чувствовала себя красивой. Сильной. Обожаемой.

И она поняла, что все дело во взгляде.

Те фотографии несли разрушение. Эти картины – желание.

А слова людей вокруг теперь были пропитаны восхищением. Все знали, что это она на холстах, на двух картинах, которые Каз выставил, но решил оставить себе, заявляя права на Салем перед всем миром, увековечивая ее на долгие времена, даже после того, как их не станет.

От этой мысли у нее защипало глаза.

Даже когда они умрут, новые поколения будут смотреть на его работы и знать, что Салем была его музой, его возлюбленной, что она принадлежала ему.

Еще никогда Салем не чувствовала себя такой желанной, такой нужной, такой обожаемой, как сейчас.

– Он любит тебя, – заявила дочери мать.

Салем взглянула на нее. Селина Салазар смотрела на картины слегка затуманенным взглядом, и Салем знала, что она тоже сравнивает их с фотографиями. И сказанные ею слова, особенно в таком контексте, значили очень много.

Она права.

Каз любит ее.

Салем чувствовала это каждой клеточкой тела.

Более громкого признания нельзя было придумать, если бы только Каз не встал на колено и не сделал предложение с кольцом. Но так даже лучше. Бессмертное признание. Оно превосходило смерть, выходило за ее пределы, разрывая замкнутый круг.

Поэтому Салем впервые позволила себе быть смелой.

Она отпустила руку матери и направилась к Казу, с каждым шагом сердце колотилось все сильнее, пока взгляды большинства устремлялись к ней, в то время как единственный взгляд, имевший для нее значение, – стальной, горячий, напряженный – ни на секунду не отрывался от нее. Она подошла к Казу, как в ту ночь у костра, и почувствовала, что здесь и завершился цикл, а ее мир обрел целостность, когда она поднялась на носочки, обхватила Каза за плечи и поцеловала.

Не просто чмокнула, как в ночь вечеринки, а подарила ему глубокий, собственнический поцелуй, заявляя на него права на глазах у всего мира, пока фотографы увековечивали этот момент под его картинами. Каз обхватил девушку руками, поглощая, – его жажда, его благоговение, его любовь к ней были настолько ощутимы, что последние осколки льда в душе Салем растаяли под его жаром.

Они упивались поцелуем, не заботясь о мире, не заботясь ни о чем, кроме друг друга, пока Каз не отстранился и не заглянул Салем в глаза, безмолвно выражая все, что не высказали губы. Она прижалась к его лбу своим, отвечая тем же.

Салем всегда считала, что ничто не может победить смерть, ничто не может быть вечным. Но она ошибалась.

Любовь, глубокая, настоящая любовь – бессмертна.