Вы всегда будете меня любить. Я олицетворяю все ваши грехи, которые вы так и не осмелились совершить.

Следующие недели прошли в суматохе нового распорядка.

Ночами Салем спала и лишь изредка видела сны, в основном полноценно отдыхая, окруженная теплом Каза, после того как он трахал ее до полусмерти, а затем ласкал и гладил так, что она обмякала.

Утром Салем просыпалась первой, отправлялась на прогулку и возвращалась с кофе для Каза и для себя, который они пили за разговорами, учась общаться друг с другом, что, по общему признанию, получалось у Каза гораздо лучше. Затем они экономили воду и принимали душ вместе, Каз обычно мыл волосы Салем, используя любой повод, чтобы прикоснуться к ним и поиграться с локонами. И уходил он раньше, чем она отправлялась на занятия.

Салем нравилась ее учебная программа. Она впечатлила профессоров, и те давали ей более сложные проекты, чем рассчитано на ее курс, и девушка с удовольствием бралась за дело, особенно ярко проявляя страсть к криминалистике. Хотя курс был сложным, Салем оставалась на высоте, преуспев как с лабораторными работами, так и с теорией, и с нетерпением ждала следующей недели, чтобы сдать экзамены.

Где-то посреди дня Каз находил ее, где бы Салем ни была на территории кампуса, и несколько минут целовался с ней, прежде чем снова убежать. Она знала, что Каз работает над картинами. Однажды вечером, после того как они покончили с бешеным сближением и расслабились, он сказал, что его работы будут впервые представлены на благотворительном вечере, поскольку это его последний год в Мортимере, а затем их продадут с аукциона. Вот чем Каз был поглощен в последние дни – завершал серию полотен, сосредоточившись на центральном произведении, которое столь упорно скрывал от ее глаз.

После лекций Салем встречалась с подругами и проводила с ними время, вписав встречи в часть своего нового распорядка. Адити и Мелисса, как она успела узнать, были не просто хорошими девушками, а настоящими подругами, и теперь, когда Салем постепенно раскрывалась, принимая мысль, что, возможно, в ее обществе тоже есть что-то ценное, она старалась отвечать им тем же.

Адити то встречалась, то расходилась с Бароном, который не давал ей повода разорвать их отношения и все еще каким-то образом проникал в ее жизнь. Мелисса тоже начала крутить роман с парнем, которого встретила в баре в ночь гибели Лары.

Лары, которую так и не нашли после отлива. Узнав о произошедшем, родственники забрали ее вещи, Салем помнила, как они уходили опустошенные, совершенно растерянные. Она могла понять их состояние.

В то же время Салем все силилась выяснить, что связывало доктора Бейна с мужчиной, которого видела у него в кабинете.

Она знала, что в Мортимере существует некое тайное общество наследников, в котором состояли ее отец и отец Каза, а теперь сам Каз и Барон. Но чего она никак не могла осознать – как это общество связано со смертями, особенно если жертвами стали ее сестра и брат Каза, оба наследники. Как и не понимала, каким образом с погибшими связан Мерлин, ведь он явно хранил трофеи. И Салем даже не предполагала, какое отношение ко всему этому имеют доктор Бейн и незнакомец в его кабинете.

Но связь определенно существовала.

Потому что Оливия и Лаз умерли, оба выходцы из семей наследников.

Мерлин хранил трофеи от Оливии и других жертв.

Доктор Бейн и мужчина были с Ларой, и она тоже умерла.

Все было связано, Салем чувствовала это, она знала, что близка к разгадке, но что-то ускользало от нее – последний кусочек головоломки. И она не сомневалась – Каз держит этот кусочек при себе, не позволяя ей увидеть полную картину. Может, он все еще не доверял ей целиком, а может, причина таилась в чем-то ином. Вероятно, он хотел рассказать ей, но не мог. Например, это противоречило каким-то правилам его клуба «Только для мальчиков». Может, так он защищал ее.

Слишком много догадок и недостаточно выводов.

Салем стояла на утесе в лучах раннего солнца, пока темнота медленно рассеивалась, холод и туман щупальцами обвивали ее, держа в заложниках.

Ветер выл, волны шумели, разбиваясь о берег. Полевые цветы, которые когда-то трепетали на склоне утеса, ведущего к лесу, поникли от холода, в ожидании смены сезона и нового цветения.

Взглянув на них, Салем вспомнила о странном разговоре, который ей довелось услышать в кабинете доктора Бейна, о букетах, цветах и садовниках, который мог быть буквально о флористике или же являлся шифром. Она не знала наверняка.

С досадой покачав головой, Салем уставилась на маяк вдалеке, размышляя, здесь ли когда-то стояла ее прабабушка? Записи в дневнике все никак не выходили из головы, она держала их при себе, не собираясь делиться с Казом, пока он не откроет своей секрет.

От мыслей Салем отвлекла вибрация телефона. Опустив глаза, она увидела на экране имя матери, которая, как всегда, звонила ранним утром.

Салем ответила.

– Доброе утро, мама.

– Тебе прислали дневники Эвелин? – Именно с этого мать начала разговор, ее голос звучал жестко. Салем удивилась, что матери потребовалось столько времени, чтобы это выяснить. Должно быть, она была слишком занята, чтобы обращать внимание на дела дочери, или ей просто было все равно. Судя по прошлому опыту, Салем склонялась к последнему.

– Да, – подтвердила она, глядя на море и задаваясь вопросом: почему дневники так важны для ее матери? Эвелин не была ей бабушкой, скорее бабушкой мужа. Мать не знала ее до замужества, поэтому не могла иметь эмоциональных воспоминаний, связанных с дневниками, не то что Салем.

Мать долго молчала. Ветер вился вокруг Салем, развевая ее пальто, в нос бил запах моря, леса и зимней свежести.

– Тебе пора это отпустить, Салем, – наконец произнесла мать. Салем знала этот тон. Она слышала его всю свою жизнь, когда мама просила ее делать то, чего Салем не хотела, посещать мероприятия, на которых она не желала присутствовать, проявлять вежливость к людям, которых она даже видеть не могла.

Но не столько тон, сколько сами слова заставили Салем замереть.

– Что отпустить, мама?

– Свою эту потребность раскапывать могилы.

Салем слегка нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

Из телефона донесся вздох матери.

– Ты всегда была такой, Салем. Нужда докопаться до истины наравне с упрямством были в тебе с самого рождения. Ты всегда смотрела на мир с любопытством, вечно желала узнать, как произошло то или иное событие, как все устроено. Мы даже думали, что ты станешь инженером или кем-то в этом роде. – В конце ее мать усмехнулась, а потом вновь стала серьезной.

Салем сунула свободную руку в карман, пытаясь понять, к чему вела мама, и просто молчала, ожидая продолжения.

– Со временем твои интересы свернули в более мрачное русло, – размышляла она. – Сперва мы беспокоились о тебе. Что вполне понятно. Но ты просто хотела раскапывать тела, допытываться до правды, и в этом, я полагаю, мы обрели некоторое утешение, поскольку боялись, что ты выберешь иной путь.

– Стану убийцей? – уточнила Салем, прекрасно понимая, благодаря собственным исследованиям, что со стороны могло показаться, будто у нее проявились признаки преступного поведения, хотя на самом деле она никогда не испытывала подобных порывов.

– Да, – откровенно ответила ей мама. – Но ты не пошла по этому пути, и… и я знаю, что не стала для тебя лучшей матерью. – Признание повисло между ними, заставив Салем крепче сжать телефон. – Но я всегда любила тебя, Салем. Ты всегда была и всегда будешь моим ребенком. Поэтому мне нужно, чтобы ты оставила все как есть. Обрела покой.

Пока слова слетали с губ матери, у Салем защекотало в носу. Они впервые разговаривали так долго, мать впервые говорила с ней откровенно и, кажется, впервые сказала Салем, что любит ее искренне, а не потому, что так положено.

А может, она всегда говорила ей об этом, просто Салем никогда не слушала?

Она попыталась взглянуть на свое детство под другим углом, отстраниться от эмоций и проанализировать ситуацию с точки зрения своей матери. Женщины, которая вовсе не была плохой, у которой было двое детей, вокруг которых вращался ее мир, одна дочь напоминала день, другая – ночь, одна была выдающейся, другая – эксцентричной. Возможно, Салем настолько замкнулась в себе, что никогда не верила матери, когда та пыталась достучаться до нее, не видела искренности в поступках мамы только потому, что с Салем она вела себя не так, как с ее сестрой.

И несмотря ни на что, мать звонила каждое утро, проверяла, как у нее дела. Возможно, то, что она интересовалась жизнью Салем, не было просто формальностью. Возможно, все сложнее, чем она думала. Вопреки ее представлению, мир не делился на черное и белое. Напротив, он напоминал картины Каза, будучи спектром черных, серых и белых оттенков, темных углов и света. И Салем уже не знала, права она или нет, все внутри перемешалось, став таким же неопределенным, как и окружающий ее туман.

– Знаешь, – начала мама, когда Салем так и не ответила, – я назвала вас с Оливией в честь мира. Хотела, чтобы вы обе росли самыми спокойными, довольными девочками, которые несли бы радость и мир в жизнь каждого, с кем сведет их судьба.

Что ж, имя Салем в этом отношении потерпело грандиозную неудачу.

«В этом хаотичном мире ты даруешь мне частичку покоя».

Вспомнились слова Каза, запечатленные в ее душе. Возможно, имя не совсем ее подвело. Может, Салем и сама не совсем подвела имя. Вероятно, в жизни есть место нюансам.

Салем сглотнула.

– Я знаю, что тоже не стала для тебя лучшей дочерью, – призналась она. – Но знаю, что такой была сестра. И что ты любила ее так, как никогда не полюбишь меня.

– Салем…

– Я смирилась с этим, – перебила ее Салем.

– Мне жаль, – прошептала мать в трубку.

Она не виновата. Салем не верила, что достойна любви, и до сих пор в глубине души в этом сомневалась, но теперь, по крайней мере, она знала, что в ней нуждаются – ее друзья, возлюбленный, она сама.

– Разве мы не можем начать все сначала? – мягко спросила мама. – Теперь ты мое единственное дитя. И за последний год я увидела тебя с другой стороны, Салем. Твое упорство, твою нежность, твою твердость. Я не понимала этого, когда ты была ребенком, но именно в этом твоя сила. Ты заставила меня почувствовать себя сильнее, просто продолжая жить и оставаться собой.

Для Салем это много значило – услышать от матери такие слова. Она знала, что ей тоже нелегко меняться и адаптироваться в новом мире, признавать ошибки и извиняться за них. Салем ценила ее старания.

– Все хорошо, мам, – заверила она. – Мы можем попробовать.

Мать выдохнула.

– Тогда тебе нужно прекратить все, что ты делаешь, пытаясь найти ответы, которых нет. Поверь мне, Салем, я тоже пыталась и каждый раз натыкалась на стену. Прошу, отпусти прошлое. Я не хочу потерять и тебя.

Салем не могла ничего пообещать, она так много сил вложила в свое расследование и чувствовала, что близка к разгадке. Ей требовались ответы, и вдруг ее настигло осознание, что мать может их дать.

Салем проигнорировала просьбу и задала другой вопрос:

– Мама, ты когда-нибудь слышала, чтобы отец говорил о Вэнгардах?

На линии повисло напряжение. Салем ощутила это в наступившей после вопроса тишине. Ее мать ненавидела эту фамилию и не хотела слышать о ней ни слова с тех пор, как отец потерпел фиаско.

Салем задавалась вопросом, что бы подумала мама о том, что ее дочь спит с врагом? Сама мысль о том, что она спит не только с Вэнгардом по крови, но и с младшим братом парня, который защищал Оливию, потому что ему платили Салазары, могла показаться возмутительной.

Если в их кругу когда-нибудь узнают, что Салем связалась с Вэнгардом, скандал разразится неимоверный, ведь они сошлись, несмотря на реки крови между их семьями.

От одного только представления их лиц Салем захотелось хихикнуть, что само по себе удивительно. Она никогда не хихикала.

– Почему ты интересуешься? – коротко спросила мать.

Салем проигнорировала ее вопрос.

– Они ведь тоже из семей наследников?

Мама громко вздохнула, словно изо всех сил стараясь проявить терпение к единственному ребенку.

– Да, Салем. Они тоже были наследниками. На протяжении пяти поколений, если мне не изменяет память. Мы дружили семьями, их мальчики и вы, девочки, были одного возраста. До несчастного случая, который разрушил их семью.

История соответствовала тому, что знала Салем.

– Что случилось с мальчиками?

– Скорее всего, умерли. – Мать замешкалась. – Нет, подожди. Полагаю, один все же выжил. Насколько я слышала, они пережили трудные времена после того, как от них отреклись опекуны. Один стал преступником.

Она имела в виду Каза. Салем уже знала все это и теперь просто подтверждала правдивость слов матери.

– Отец когда-нибудь говорил о них?

Вероятно, мама пыталась вспомнить.

– Возможно, несколько раз вскользь упоминал. Но ничего существенного. А что?

Значит, отец не рассказал матери о том, что нанял Лаза Вэнгарда, что рассматривал его в качестве зятя, что уничтожил досье юного Каза. Как и не рассказал о «Мортемии» и ее роспуске, а также о том, что Каз следил за человеком, слившим фотографии Салем, и убил его.

– Ничего, – ответила Салем. – Просто интересно.

Где-то рядом с мамой раздался звук колокольчика.

– Мне пора идти, – тут же сказала она. – И я говорила серьезно, Салем.

– Знаю, мама.

– Я бы хотела начать все с чистого листа, – заверила она дочь. – Но если ты не перестанешь раскапывать старые могилы, то даже не заметишь, как следующая станет твоей. Так что остановись сейчас, пока не стало слишком поздно.

И с этими зловещими словами она положила трубку.