На меня смотрели, но не видели.

После того как Каз потряс ее мир, как физически, так и эмоционально, он впервые провел ее по лестнице и оставил в своей студии, поскольку ему пора было уходить.

Салем оглядела комнату – огромное помещение, которое некогда было подземельем, а теперь служило ему студией, расположенной прямо под библиотекой.

Серые каменные стены вздымались неровными зубцами в этом похожем на туннель пространстве без окон, где арочные проемы визуально разделяли помещение на секции. Салем могла представить, что между ними когда-то были кованые железные клетки, в которых запирали узников, но с годами их демонтировали.

Возле одной из стен стоял удивительно удобный диван-кровать, напротив – ряд стеллажей, в точности как те, что в библиотеке, заставленных инструментами для рисования, спортивной сумкой, похожей на ту, что Салем видела ранее, и запасным комплектом ботинок. Рядом в стене был вырезан камин, пустой, но хранящий воспоминания о языках пламени, когда-то танцевавших в его глубине. Сейчас в нем не было необходимости, поскольку центральное отопление в библиотеке наверху и теплоизоляция подвала поддерживали тепло.

Но больше всего внимание Салем привлекли холсты – по ее подсчетам, одиннадцать, и все того же размера, что Каз использовал в лесу. Но в отличие от тех укрытых тканью полотен, эти были выставлены напоказ.

И.

Они.

Были.

Потрясающие.

У Салем перехватило дыхание, когда она подошла к полотну, которое привлекло ее внимание первым: большая картина, выполненная в черных, серых и синих тонах, изображала лежащую обнаженную безликую женщину, которую куда-то тащила за ноги фигура в плаще с капюшоном. Этот тревожный образ пробуждал неприятные ощущения, однако Салем не могла отрицать, что писал его талантливый художник.

Она повернулась к другой картине, еще более тревожной, выполненной в черно-коричневых тонах: снова лежащая обнаженная фигура, на этот раз мертвого мужчины, из его рта текла кровь, а полый череп прикрывал пенис, добавляя образу еще более гнетущий вид.

Салем перешла к следующей картине. И к следующей. И к еще одной. Пока не увидела все одиннадцать и не поняла, что означала записка куратора в личном деле Каза. Искусство было нетрадиционным, тревожным и провокационным. Так и должно было быть, благодаря этим полотнам Салем смогла заглянуть внутрь Каза – в душу человека, который понимал тьму, понимал смерть, понимал их тревожную и безумную природу. Подобно самой Салем.

И хотя в технике она не разбиралась, все же могла отметить, как поразительно он играл светом и тенью, а тот факт, что Каз мог создать нечто подобное на чистом холсте, опираясь исключительно на воображение, вызывал благоговейный трепет.

То, что он привел Салем в свое тайное логово, в подземелье тьмы, куда никто не приходил и не видел его творений, место, которое, как известно, Каз держал в строжайшей тайне, заставило что-то внутри нее сжаться. Она лицезрела его эквивалент доски расследования.

Позволив мыслям вернуться к первоначальной причине нахождения здесь, Салем повернулась к коробке, в которой хранились дневники ее прабабушки. Она подтащила ее к дивану, сняла ботинки и удобно устроилась на нем.

Затем открыла запечатанную коробку и посмотрела на дюжину дневников в кожаном переплете, на первой странице которых причудливым почерком покойной женщины был аккуратно выведен год.

Салем достала их все и распределила в хронологическом порядке, сложив стопкой сбоку от себя, первым открыла тот, что был посвящен году приезда прабабушки в Мортимер.

«Этот журнал принадлежит Эвелине Андерсон.

Год: 1920».

Салем перелистывала страницы, пока не дошла до дня, когда Эвелин приехала в Мортимер.

«21 июля

Еще никогда мне не доводилось видеть такого замка. Он столь огромный, столь красивый.

В одном и том же месте сошлись лес и море, и, о боже, я никогда их раньше не видела. Мой скромный дом расположен в солнечном районе, и мне не по себе, что здесь солнце выглядывает редко.

Люди пока не очень добродушны. Они принадлежат к семьям, чей уровень богатства мне даже не снился…»

Салем перелистывала страницы, изучая рассказ прабабушки об университете и связанных с ним людях. Так странно – читать о месте, в котором Салем сейчас находилась, видеть, каким оно было раньше, насколько изменилось или же нет, и понимать, что ее наследие началось здесь, с женщины, которая вела этот дневник.

Знать и читать – это совсем другой опыт, написанные слова придавали семейной истории реальность.

Салем продолжала скользить взглядом по абзацам, и постепенно тон повествования изменился.

«19 декабря

Я всегда была скептиком. Не верила в фольклор и сплетни, которые прислуга разносила по Мортимеру, до прошлой ночи. Мне не спалось. Не в силах погрузиться в сон, я вышла из комнаты, чтобы прогуляться и постараться вымотаться. В такой час никто уже не бодрствовал. Наступило полнолуние – луна была слишком яркой, поэтому я решила обойтись без свечи и накинула плащ».

Салем перевернула страницу.

«Я прошла к утесу и следом по тропинке, которая вела к пляжу. Но ступени были слишком высокими, а моя ночная сорочка – чересчур длинной. Путь выглядел опасно, поэтому я направилась в противоположном направлении, к маяку».

Салем наклонилась вперед, охваченная жгучим любопытством: что же прабабушка скажет о проклятом маяке?

«Мне говорили никогда туда не ходить из-за обитающих там духов смотрителей, которых так и не нашли. Говорили, что в нем собрались духи всех, кто когда-либо там бывал, что маяк поглотил их целиком и не отпускает.

Я никогда не верила слухам, пока не услышала звуки и не увидела движущуюся в окне тень, озаренную светом луны, – закутанную в плащ фигуру с лицом мертвеца, исчезнувшую в мгновение ока».

Какого черта?

Салем перечитала слова, не в силах поверить в рассказ собственной прабабушки, женщины практичной и строгой, а не причудливой и капризной. Представленный в дневнике образ не соответствовал тому, что помнила Салем.

Она продолжила читать.

«Я помчалась в свою комнату и стала молиться. Я не хочу, чтобы меня преследовали призраки. Я не хочу умирать. Мне стоило прислушаться. Следовало держаться подальше от маяка. По местной земле ползают мертвецы, в камнях обитают духи, во тьме таятся демоны, и я молюсь, чтобы они не нашли меня».

Салем задрожала, внезапно осознав, что сидит одна в комнате, где когда-то содержались заключенные, почившие узники, чью кровь и слезы впитали эти стены.

Она оглядела студию, увидела окружающие ее картины, еще больше изображений смерти и мрака, и не стыдилась признать, что ей страшно.

Салем, подобно Эвелин, была практичной, не причудливой, не эксцентричной, а рациональной и верящей в доказательства. И вот оно, лежало в ее руках, отчего страх только усиливался.

«Оставайся в текущем моменте».

«Сосредоточься на фактах».

Отмахнувшись от мыслей, Салем снова обратилась к дневнику, страшась того, что обнаружит на следующих страницах. Удивительно, но, к счастью, дальше Эвелин писала исключительно об университете, о встрече с прадедом Салем, о том, как он ее очаровал и соблазнил. Салем вскинула брови. Из рассказа следовало, что прадед был плохим парнем, вопреки правилам того времени, не заботился о приличиях и этикете, грубо соблазнил примерную девушку из хорошей семьи, наградил ее внебрачным ребенком и женился на ней, после они окончили университет, уже обзаведясь первым отпрыском.

Эта часть истории их семьи никогда не передавалась по наследству. Салем всегда говорили, что прабабушка и прадедушка встретили друг друга, влюбились и поженились. Никаких внебрачных детей, что, как она могла себе представить, стало огромным скандалом для того времени. После у них родилось еще шестеро детей, и супруги прожили долгую жизнь вместе, а прадед скончался всего за несколько лет до смерти прабабушки.

На самом деле это очень романтично.

Салем просматривала дневники один за другим, и время пролетело незаметно, пока она не почерпнула с этих страниц все возможное. Не считая единственного упоминания о маяке, в записях не нашлось ничего особенного.

Ничего, кроме одного факта.

Перерыв в записях. Салем не обратила бы на это внимания, если бы не заметила закономерность. Эвелин делала по одной записи в неделю, каждую неделю, в течение многих лет без перерыва, за исключением одного раза. За две недели не было ни одной заметки. Как раз перед тем, как она встретила прадедушку Салем.

Салем не думала, что Эвелин тогда болела, потому что в таком случае имелись бы записи о болезни. Но нет, она просто продолжила вести дневник, будто две недели без заметок не представляли собой ничего необычного.

Но для Салем, изучающей паттерны поведения, это был вопиющий пробел.

Она закрыла последний дневник, и из него выпал небольшой листок бумаги. Салем подняла его и, развернув, увидела какие-то грубые наброски, но ни один из них не был достаточно четким, чернила и бумага выцвели. Перевернув листок, Салем заметила текст, написанный такими же выцветшими чернилами.

«Дорогой друг,

я вам верю. Местные уже говорили, что видели их возле маяка. Они носят плащи в ночи полнолуния, а перед Новым годом всегда происходит что-то дурное. Напишу, когда узнаю больше».

Еще больше выцветших слов.

Новый год.

Разум зацепился за эти слова.

Оливия умерла вскоре после Нового года.

Салем откинулась на спинку дивана и попыталась осмыслить происходящее.

Она уже знала, что на территории кампуса существовало какое-то тайное общество. Возможно, даже несколько. И судя по тому, что ей удалось выяснить, они действовали на протяжении многих десятилетий. Могут ли они иметь отношение к смертям, которые Салем сейчас расследует? Что, если так? Могли ли Оливия и Лаз погибнуть от рук кого-то подобного?

Салем открыла в телефоне сохраненные письма от Оливии и снова просмотрела их сквозь призму новых знаний, пытаясь понять, есть ли в них хоть какая-то зацепка.

Она медленно продвигалась по списку, стараясь не поддаваться эмоциям, которые грозились выплеснуться всякий раз, когда Салем смотрела на старые слова сестры, и изучала их с профессиональной точки зрения. Один абзац привлек ее внимание.

«Салем, не знаю, увидишь ли ты когда-нибудь эти строчки, но я верю, что только ты достаточно умна, чтобы понять их. Все вышло из-под моего контроля. Я совершила то, чего не должна была. Они заставили меня это сделать. Но теперь уже слишком поздно».

«Они заставили меня это сделать».

Новый год.

Фигура в плаще.

Маяк.

После всего этого Салем почти уверилась, что существует либо какая-то организация, которая довела ее сестру до самоубийства, либо серийный убийца, охотящийся на умных студентов. Она не знала о других учениках, может, они были связаны, а может, и нет. Но слова Оливии звучали в ушах.

«Они заставили меня это сделать».

В животе внезапно поселилось дурное предчувствие, внутренности скручивались в узел. В окружении дневников и писем, написанных почившими членами ее семьи, Салем понимала, что близка к разгадке.

И она намеревалась раз и навсегда выяснить, что произошло на самом деле.