Я нестабильна, временами меланхолична, и иногда меня называли властной.

Мортимер насчитывает сотни лет, и за это время из него успели выпуститься самые яркие и заметные личности самых разных отраслей и сфер – от СМИ до политики, от корпоративной сферы до искусства и даже криминала, хотя университет не хотел связывать свою престижную и элитную репутацию с последним. Не было ни одной области, где не засветились бы выпускники Мортимера.

Но существовала секта, крошечная группа суперизбранных среди уже избранных, которые тоже приезжали в Мортимер и уезжали вместе со всеми.

Они обладали подлинным могуществом. Потому что полностью скрывались от посторонних глаз. Они умели держаться в тени, быть серыми кардиналами, а не королями, советниками медиамагнатов, политиков, владельцев корпораций, деятелей искусства, криминальных авторитетов. Они были точно кукловоды, дергающие за нити всего мира и вершащие судьбы человечества.

И они действовали сообща.

По крайней мере, так гласили слухи.

В Мортимере эти слухи витали повсюду – не в открытых разговорах, а в тихих, сдержанных перешептываниях. Возможно, именно поэтому Салем так долго о них не слышала.

Поговаривали, что никто не покидает Мортимер таким, каким приехал.

Салем не понимала, что это значит, пока не познала на собственном опыте всего за три месяца с начала семестра: она уже очень отличалась от той девушки, что приехала сюда. Ведь та, прежняя Салем никогда бы не задала матери только что озвученный вопрос:

– О чем ты вообще?

Легкая напряженность в голосе мамы подсказывала Салем, что она на верном пути. Ничто не выводило Селину Салазар из равновесия сильнее перспективы скандала. Жаль только, судьба так часто подкидывала ей именно их. За последние несколько месяцев, ежедневно общаясь с матерью, Салем начала понимать ее так, как никогда прежде. Селина прожила бурную молодость и теперь первостепенно ценила совершенство и порядок во всем. Ее приверженность вежливости, приличиям, манерам и внешнему лоску, которую Салем раньше не понимала, теперь обрела смысл.

– Я о том, – продолжила Салем, направляясь к аудитории Мерлина с прижатым к уху телефоном, – где вещи прабабушки?

На заднем фоне слышались звуки вечеринки, и Салем не удивилась, что мать топит свое одиночество в окружении людей. Возможно, не стоило звонить ей посреди дня, нарушая распорядок. Но мысль так внезапно вспыхнула в голове, что Салем не сумела себя сдержать.

– Нужно вспомнить, – рассеянно ответила мама. – Это срочно?

– Нет, может подождать.

– Тогда перезвоню тебе позже, дорогая.

И Селина повесила трубку.

Ее мать никогда не вешала трубку, как следует не попрощавшись. Ведь умение правильно здороваться и прощаться входило в уроки этикета Салем и Оливии с раннего детства.

Салем остановилась посреди дорожки и долго смотрела на телефон. Она направлялась на последнюю лекцию, а увидев здание, где проходили занятия Мерлина, и его древние стены, вдруг вспомнила, как ее прабабушка – в воспоминаниях она была старой, морщинистой, строгой, но чуткой женщиной – рассказывала о Мортимере. Прабабушка была писательницей в эпоху, когда фотографии и видеоматериалы считались большой редкостью, и скрупулезно обличала воспоминания в слова. Именно она внушила юной Салем, что всегда важно записывать свою версию событий, и привила внучке привычку вести дневник, даря на каждый Новый год новый ежедневник. После того как прабабушка умерла, восьмилетняя Салем продолжила традиционно вести дневники, что со временем стало ее второй натурой.

Возможно, поэтому ей потребовалось время, чтобы вспомнить о ежедневниках прабабушки. Не могло быть и речи о том, чтобы старушка не вела записи в годы учебы в университете, ведь это стало знаковым событием: она принадлежала к первому поколению женщин, получивших здесь стипендию, и в этом самом кампусе встретила любовь всей своей жизни, став в итоге частью семьи Салазар.

Судя по тому, что Салем помнила о прабабушке, она должна была вести записи о своем пребывании здесь. И хотя Салем не знала, найдет ли в них что-то полезное, исследовательский азарт все равно подталкивал попытаться отыскать хоть какую-то новую информацию, хоть какие-то закономерности, хоть что-то, что могло бы помочь вывести ее из тупика.

Внезапно Салем ощутила на себе десятки пристальных взглядов, только теперь осознав, как долго стояла посреди дороги, став объектом всеобщего внимания.

Ох, этот загадочный, идиотский, приводящий в ярость мужчина.

Все из-за него.

Салем была в порядке. После того как Каз оставил ее и скрылся, полностью исчезнув на два дня, она смирилась и восстановила эмоциональное равновесие. Причинил ли его уход боль? Да. Создалось ли ощущение, что она никогда больше никому не откроется? Да. Хотелось ли ей остаться в своей комнате и не выходить оттуда целую неделю? Тоже да. Но жизнь устроена иначе. И не было такого, чтобы ее вдруг оставили одну после пребывания в компании близких, как это случилось с ее матерью.

Салем понимала, почему страдает мать: Селина никогда не знала одиночества, не ведала жизни без семьи, мужа, любимой дочери, круга друзей, а потом один за другим они покинули ее, за исключением Салем, дочери, которую она никогда не понимала и не пыталась сблизиться с ней, а теперь не могла избегать, потому что только она у женщины и осталась.

Салем не испытывала подобных проблем. Она всегда была одинока. И умела сосуществовать с этим одиночеством – своим вечным спутником. Все покидали ее, но оно оставалось. Одиночество всегда было рядом: и в окружении семьи и друзей, и вдали от них. В юности Салем надеялась, что оно исчезнет. Однако с годами эту надежду вспороли острые лезвия забвения и равнодушия, оставив ее медленно и мучительно истекать кровью на полу, где она и испустила последний вздох, когда Каз решил остаться рядом. Но от потери крови мозг начинает бредить, и такая же судьба постигла надежду, перед смертью она лишилась разума. И теперь лежала, разлагаясь, где-то в могиле внутри Салем.

И ее это вполне устраивало.

Она знала, что с ней все будет в порядке. Просто нужно сосредоточиться на реальных смертях в реальном мире и забыть о той, что случилась в душе, как Салем всегда и делала. Такой подход помогал сохранять рассудок и выживать, и разве не в этом весь смысл?

Так что исчезновение Каза хоть и опустошило ее, но не уничтожило. Даже не удивило, если честно. И Салем не винила его. Любой бы запаниковал, увидев ее доску расследования, узрев выставленную напоказ тьму. Она даже ждала этого.

Но чего она никак не ожидала, так это встречи в «БКК» с Адити и Мелиссой, чей брат, Натан, приехал в город, чтобы повидаться. Не ожидала, что он окажется милым и искренним, как, впрочем, и Мелисса. Очевидно, именно такими становятся дети в любящих, нормальных семьях – такими, как Оливия, Адити, Мелисса и Натан. Вне всяких сомнений, мир нуждается в них больше, чем в таких, как Салем. Подобных им оплакивали после смерти. Люди выворачивали мир наизнанку, пытаясь понять, почему их не стало. Если бы вместо Оливии погибла Салем, сомнительно, что кто-то стал бы выходить ради нее за рамки обычного расследования. Ее отец точно не был бы настолько опустошен, чтобы решиться на самоубийство. Мать бы, конечно, расплакалась, а Оливия, возможно, потребовала бы ответов, но не более того.

И нет, дело не в самокритике Салем. Это правда, и она это знала. За всю жизнь собрала достаточно доказательств.

Поэтому, когда она мельком увидела Каза возле «БКК», то удивилась, но быстро приняла тот факт, что они, разумеется, будут пересекаться в кампусе. Чего она не ожидала, так это того, что Каз застынет на месте, что его глаза вспыхнут яростью, что его тело внезапно придет в движение и устремится в маленькое кафе. Инстинкты кричали Салем встать и бежать, зная, что он ее поймает, а рептильный мозг[4] даже возбудился от самой мысли.

Но Салем осталась, не желая устраивать сцену на рабочем месте Адити.

А потом, войдя в кафе, будто оно ему принадлежало, Каз просто поцеловал ее, словно и она тоже принадлежала ему. Салем разозлилась, так чертовски разозлилась на него, как никогда раньше. Ее поразила наглость этого мужчины, который наносил ей один эмоциональный удар за другим. Но что твердил ей рептильный мозг? Он наслаждался, и оттого Салем злилась еще сильнее.

Результатом того публичного и долгого поцелуя стали пристальные взгляды.

Салем привыкла, что люди пялятся на нее и перешептываются, но причиной никогда не становилось нечто подобное. Впрочем, она не возражала против поцелуя. Отчасти ей даже понравилось публичное подтверждение, публичное заявление прав, публичное провозглашение – приятный опыт ласкал душу. В прошлом ее поцелуи всегда оставались тайной. Первый партнер подарил ей первый поцелуй по обоюдному согласию, они оба учились в старшей школе и целовались всего раз, спрятавшись за трибунами, а потом мирно разошлись. Единственным публичным опытом стали слитые фотографии, но это совсем другое.

Даже взаимодействия с Казом всегда случались наедине.

Публичная демонстрация была чужда Салем.

Телефон в руке завибрировал, и девушка с благодарностью переключила на него внимание, чтобы не зацикливаться на посторонних взглядах.

Сообщение пришло в их с подругами групповой чат – ее первый совместный чат, – который Мелисса назвала ПВЗ – «Папочкам вступать запрещено (только комплексам)»[5]. Забавно.

Салем открыла его.

Адити: @Salem, стало лучше?

Салем набрала ответ.

Салем: Нет.

Адити: Не волнуйся, все утихнет.

Мелисса: Вообще-то, нет.

Адити: Почему?! Публичная демонстрация чувств в кампусе не новость. Мы же в университете, ради бога.

Мелисса: Ну, все не совсем так. Не стреляйте в посланника *смайлик, пожимающий плечами*

Салем: О чем ты?

Мелисса: О том, что Каз ван дер Ваал – таинственный засранец с репутацией безумца, который никогда не демонстрировал ни малейшего интереса к романтическим отношениям. Все списывали это на «зону художника», воздержание или что-то в этом роде. И тут появляешься ты.

Мелисса: Мы тебя обожаем, но репутация у тебя так себе, малышка.

Мелисса права. Они ее обожали? Салем моргнула, глядя на экран. Мелисса продолжала печатать.

Мелисса: Ты потрясающая, но местные мужчины к тебе и на шаг не подойдут. Большинство из них – отпрыски с трастовыми фондами, которые не станут рисковать своей репутацией, а тех немногих, кто мог бы осмелиться, неделями отпугивал наш мистер Таинственный Художник.

Что?

Адити: Я тоже об этом слышала.

Почему Салем ничего не знала?

Мелисса: В общем, он видит, как ты разговариваешь с моим братом. Сходит с ума или еще сильнее погружается в безумие, и бам! Целует тебя. И до чего же ГОРЯЧИЙ это был поцелуй, малышка. Я будто только что посмотрела видео и обмахивалась веером.

Адити: Я была рядом и действительно обмахивала тебя. С решимостью у него точно все в порядке.

Впервые за долгое время Салем почувствовала, как пылают ее щеки. Быстро оглядевшись, она убедилась, что никто, кроме нескольких студентов, не обратил внимания, все шли на занятия. Ей бы тоже поспешить.

Салем: Это не объясняет, почему все продолжают пялиться.

Мелисса: Потому что, моя дражайшая подруга, получающая горячие поцелуи, людям интересно. Им любопытно: А. Почему Каз не заботится о своей репутации, что еще более таинственно, учитывая его появление из ниоткуда? Б. Что в тебе такого, что привлекло его внимание, да еще так, что он решился на громкое публичное заявление, которое, кстати…

Мелисса: *анимация с аплодисментами*

Адити: Согласна. Он мне нравится. Особенно его вид в духе «мне на все наплевать».

Мелисса: Вот и я о чем. Думаешь, у него есть горячие братья?

Салем закатила глаза и проверила время. Черт, она опаздывает. Заблокировав телефон, бодро зашагала к аудитории и вошла за последними студентами. Мерлин еще не пришел.

Не желая привлекать к себе лишнего внимания, она опустилась на скамью в самом конце, в последнем ряду, в затененном углу, а не спереди, где сидела раньше, и сняла пальто, бросив его на сиденье рядом с собой.

В аудитории было теплее и намного приятнее, чем на морозном воздухе снаружи.

Надвинув очки на нос, Салем положила сумку на пальто, достала блокнот и раскрыла его на столе.

Все заняли свои места, разговаривая и перешептываясь. Салем взглянула на дверь, соединяющую лекционный зал с кабинетом в задней части, вспоминая, как стояла там с Казом в темноте, как его зубы впивались ей в шею, как губы почти целовали ее, дразнили, прежде чем поглотить. Следом взгляд метнулся к столу в углу, где они разговаривали и где она задремала.

Неужели это произошло всего несколько дней назад? Казалось, минула целая жизнь, столько всего изменилось внутри Салем, и эти перемены значили больше, чем все последние годы, вместе взятые.

Хотя она лелеяла воспоминания, больше не было смысла думать об этом, особенно на лекциях.

Дверь кабинета открылась, и вошел Мерлин в сопровождении декана.

Удивительно.

– Студенты, – властным тоном произнес декан, окинув взглядом аудиторию. – В прошлые выходные кто-то проник в кабинет доктора Мерлина.

Салем смотрела перед собой, не шевелясь, не дергаясь, не смея ерзать, чтобы не выдать себя. По аудитории пронесся ропот, и в этот момент дверь слегка приоткрылась – в помещение незаметно проскользнул Каз, совсем не так, как он обычно появлялся на лекциях, уверенно шагая по ступеням к столу в углу, словно владел этой комнатой.

Подобно самому дьяволу, с кем она его сравнивала, он тихо, почти незаметно проскользнул в аудиторию и уселся сзади. Со стороны могло показаться, что он просто занял ближайшее место, чтобы не мешать декану. Но Салем знала его лучше.

Каз ван дер Ваал ничего не делал без причины. В его безумии имелась своя логика, что придавало ему еще больше опасности, поскольку он балансировал на грани между здравомыслием и сумасшествием. Каз имел свои причины привлекать к себе внимание каждый день, как и имел повод не делать этого сегодня.

Когда он пересел ближе, Салем заподозрила, что повод связан с ней.

Она проигнорировала его.

Вернись Каз тогда с объяснениями, она бы выслушала. Но нет, он предпочел вести себя как дикарь и привлек к ней внимание, от которого становилось не по себе, и даже не удосужился с ней поговорить.

Вот почему у них все равно ничего бы не вышло – дело не в отсутствии химии, сексуального напряжения или привлекательности, и даже не в доверии, которое со временем укрепилось бы само собой. Дело в общении – Каз толком не разговаривал с ней, а Салем в целом не умела общаться. Их отношения обречены. Лучше даже не начинать.

– Украли нечто очень важное… – Голос декана снова завладел ее вниманием. – И очень личное для доктора Мерлина.

Салем нахмурилась, но тут же поспешила принять безразличный вид. Вломившись в кабинет, она ничего не взяла. Даже ни к чему не прикоснулась. Единственный, кто еще находился там той ночью…

Каз.

Салем сдержала желание повернуться и допросить его. Он присутствовал там той ночью, но мог ли Каз вернуться в кабинет после того, как она заснула, минуя сигнализацию? А если и мог, то как?

Салем заметила, как Каз достал карандаш, который всегда носил при себе, и его татуированная рука, та самая рука, которая вывела его имя на ее коже, будто заклеймив грехом, появилась в поле зрения. Карандаш метнулся к раскрытому блокноту, где Каз что-то нацарапал косым почерком.

«Хочу снова попробовать тебя на вкус».

Он сошел с ума?

Каз вел себя так, словно слова декана его совершенно не касались, словно Салем не знала, что он был там, словно еще не покончила с начатой им игрой. Но с нее хватит. Поэтому она продолжала игнорировать его, обернувшись отчужденностью, как плащом.

Каз снова что-то написал. Она перевела взгляд на послание.

«Еще скажи, что не хочешь меня».

Салем взяла ручку и написала четким жирным почерком:

«Отвали».

Затем подчеркнула слово для пущей убедительности и взглянула на Каза на долю секунды.

Ублюдок ухмылялся.

У нее чесались ладони от желания ударить его. Боже, как же Каз ее разозлил!

Вероятно, он станет той самой последней каплей, что добьет ее и подтолкнет к убийству, о котором она никогда всерьез не помышляла. Салем всегда знала, что способна на него, но рассматривала возможность скорее из академического интереса, а сам акт лишения жизни ее не прельщал. До сего момента. Сейчас же она отчетливо представляла, как ударит Каза, стерев с лица пресловутую ухмылку. Она воображала, как укусит его, заставит его губы кровоточить, чтобы почувствовать привкус железа и словить кайф, как вампир. Она рисовала в сознании, как оставляет на его плоти шрам – выставленную напоказ отметину ее деяний.

Салем сделала глубокий медленный вдох, чтобы успокоиться.

Каз снова что-то написал.

«У тебя затвердели соски. Черт, обожаю твои сиськи. Ты надела белое для меня?»

Белый цвет соответствовал дресс-коду. Каз пытался спровоцировать ее. Но Салем притворилась, что он ее не задевает, и слушала декана.

– Если вы обладаете какой-либо информацией, сообщите нам в течение дня, – сурово сказал он. – Мы гарантируем вам анонимность и не станем наказывать, даже если окажетесь замешаны в этом.

Салем почувствовала руку на бедре.

Теплую, большую, татуированную ладонь с мозолями, которые она никогда не ожидала увидеть у кого-то из своего круга. Знакомые ей мужчины всегда делали маникюр. Мозоли – удел тех, кто работал руками. Но Каз действительно работал руками, так что это все объясняло.

Салем не осмеливалась опустить взгляд, пока декан оглядывал аудиторию.

Рука Каза переместилась на бедро и медленно, очень медленно, дюйм за дюймом проникала под клетчатую юбку, пустив волну дрожи по спине, оставляя на коже мурашки, заставляя вышеупомянутую грудь тяжелеть, набухать благодаря усиленной циркуляции крови. Между ног нарастало тепло, пульсируя в такт пульсу, и по мере того, как рука Каза придвигалась все ближе и ближе, в голове Салем, точно калейдоскоп, проносились воспоминания: об этих самых пальцах, о хриплом шепоте, твердившем ей на ухо, что он владеет ее киской, о его горящих глазах, когда она промокла насквозь.

– Но только если скажете нам правду, – продолжал декан, а Салем особенно остро чувствовала обстановку, прекрасно понимая, что находится в аудитории, где полно ее сверстников и преподавателей, и стоит кому-нибудь обернуться – все сразу поймут, что творится у них за спинами, учитывая, что запись поцелуя уже гуляет по всему кампусу.

Вспомнив о нем, Салем еще сильнее распалилась. Подруги были правы. Этот мужчина знал, что делает.

– Но если мы поймаем вас сами…

Пальцы Каза добрались до ее трусиков.

– …проступок будет занесен в ваше дело…

Отодвинул их в сторону.

– …навеки запятнав его.

Выписывал круги карандашом.

– Все всё понимают?

Студенты закивали, а Салем потребовалась вся сила воли, чтобы не закатить глаза, пока Каз жесткими движениями карандаша дразнил ее клитор, а затем легко ввел его в нее, отчего Салем пришлось сжать бедра, поймав ими его руку. Каз ввел карандаш еще на несколько дюймов и вытащил обратно. Салем вцепилась в стол, костяшки пальцев побелели от приложенных ради сохранения спокойствия и равнодушной маски усилий, когда ей хотелось только стонать, без оглядки на свидетелей. Втайне Салем трепетала от одной мысли, что Каз может толкнуть ее на стол и овладеть ею на глазах у всех. Да, он бы так и поступил, не заботясь о чужом мнении, не заботясь о том, что подумают другие, и его безразличие, бесстыдство, беспечность, когда ее саму всю жизнь учили подчиняться правилам, манила Салем. По крайней мере, в свободе ее фантазий в тайниках разума. На самом деле она этого не хотела. Запретная близость у всех на виду, этот опасный баланс между фантазией и реальностью – вот что ее прельщало.

По крайней мере, себе Салем честно могла в этом признаться. Ей нравилось безумие Каза. Оно привлекало ее, приманивало, втягивало в свой водоворот. Ей нравились его поступки, нравилось удивляться и не знать, каким станет его следующий ход.

Декан покинул аудиторию.

Мерлин повернулся к студентам.

– Я буду признателен за любую помощь, которую вы можете оказать.

Его взгляд остановился на Салем, застыв при виде мужчины рядом с ней, который, на первый взгляд, просто небрежно сидел на скамье. Мерлин снова посмотрел на Салем и сказал:

– Пропавший предмет имеет для меня огромное значение. Поэтому, пожалуйста, подумайте и сообщите мне после занятий, если что-то вспомните. Каз?

Каз отстранился, оставив Салем с учащенным дыханием и влажным бельем. Он плавно поднялся и подошел к своему столу.

– Сегодня мы обсудим психологию толпы.

Он откинулся на спинку стула, как в тот вечер, и посмотрел прямо на Салем. Затем, не отрывая от нее взгляда, Каз поднес карандаш к губам – карандаш, блестевший от ее соков.

Он пососал его, сперва коснувшись кончиком языка, пробуя на вкус, а затем вылизал дочиста.

Салем сжала бедра.

Боже правый.

Несколько студентов обернулись, чтобы взглянуть на нее – потому что Каз не отрывал от Салем взгляда или же из-за того, как вызывающе он облизывал карандаш, она точно не знала. Но от лишнего внимания ей захотелось сползти вниз и слегка сгорбиться – лишь бы не выдать своей уязвимости.

– Почему бы тебе не начать с объяснения понятия, Каз?

Голос Мерлина прорвался сквозь мысли Салем и вывел ее из тумана похоти, который, казалось, окутывал мозг. Она стряхнула его и сосредоточилась.

Каз крутил карандаш в руке, обращаясь к студентам:

– Психология толпы в основном изучает то, что происходит с вашим индивидуальным психологическим состоянием, когда вы объединяетесь в группу.

Девушка, сидевшая на ряд ниже того места, которое обычно занимала Салем, спросила:

– А нас сейчас можно считать группой?

Каз склонил голову набок.

– И да, и нет.

Мерлин, прислонившись к своему столу, добавил:

– Формально вы все здесь. У вас есть общие признаки: вы все первокурсники, все студенты, разумеется. Но чувствуете ли вы себя частью группы настолько, чтобы ощущать свою принадлежность к ней? Готовы ли вы вносить вклад или получать от нее нечто ценное?

Девушка покачала головой.

Мерлин кивнул.

– Вот именно. Так что, хотя технически вы группа, с психологической точки зрения она не так сильно влияет на вашу индивидуальность, как, скажем, в братствах или сестринствах в некоторых университетах.

Мерлин перевел взгляд на Каза и тот подхватил:

– В Мортимере такого нет, но почему, как вы считаете, в подобных группах существуют испытания для вступления или ритуалы посвящения?

Парень, занимавший место в следующем от Салем ряду, ответил:

– Потому что так ты чувствуешь свою принадлежность?

Мерлин посмотрел на парня, затем на Салем.

– Очень хорошо, мистер Маркин. Как вы думаете, с чем это связано, мисс Салазар?

Она сохраняла отстраненное выражение лица, зная, что Мерлин следит за ней, как ястреб, в поисках малейших признаков напряжения.

– Потому что у людей есть врожденная потребность чувствовать вовлеченность, любой ценой.

– Что может послужить ценой, мисс Салазар? Приведете примеры?

Салем на мгновение задумалась.

– Все, что угодно, доктор Мерлин. Люди платят непомерные членские взносы в клубы только для того, чтобы обрести единомышленников, ищущих того же вовлечения. Так что это финансовые затраты. Или испытания на вступления в колледже, где люди выкладывают эмоциональную цену, позволяя унижать себя, даже вразрез инстинктам самосохранения, только чтобы почувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами.

Мерлин выглядел почти впечатленным, сложив руки на груди.

– Вы правы, мисс Салазар. – Он обратился к остальным: – Речь о понимании того, как «я» становится «мы». Как в коллективе личность отходит на второй план.

Он снова повернулся к Казу.

– Что-нибудь добавишь?

Каз кивнул на нее.

– В дополнение к мыслям Салем, – сказал он хрипловатым грохочущим голосом, и она могла поклясться, что услышала, как где-то в комнате вздохнула девушка, – может быть и другая цена.

Салем с удивлением заметила, как Мерлин поджал губы и стиснул челюсти, прежде чем снова повернулся к студентам.

– В таком случае давайте продолжим.

– Какая еще цена? – Слова сорвались с губ Салем, прежде чем она успела подумать, а взгляд впился в обоих мужчин.

Еще мгновение Каз смотрел на нее, а затем перевел внимание на Мерлина, словно ожидая и молча бросая тому вызов, подначивая профессора ответить на вопрос.

К вопросу присоединилась девушка, ранее участвовавшая в обсуждении:

– Мне тоже интересно, доктор Мерлин.

Очевидно, Мерлин злился, что Каз заговорил об этом. Тем не менее он ответил:

– Секреты.

Секреты.

Интересная цена для приобщения к группе. Салем нахмурилась.

Ее вопрос озвучил другой студент.

– Как секреты могут стать ценой, доктор Мерлин?

– Не желаешь объяснить, Каз? – Мерлин повернулся к ассистенту. – Раз уж ты поднял эту тему.

Каз одарил его той самой раздражающей ухмылкой, но, когда она была направлена на кого-то вроде Мерлина, Салем абсолютно не возражала.

– С удовольствием.

Он направил карандаш на парня, задавшего вопрос.

– Позвольте дать вам гипотетический сценарий. Просто послушайте, хорошо?

Парень кивнул.

– Допустим, вы совершили преступление, – начал Каз. – Предположим, что вы убийца. Мы не станем вникать в причины и следствия, просто примем за данность. – Мерлин бросил на него многозначительный взгляд, но промолчал. Он будто размышлял, к чему ведет Каз. Салем тоже было интересно.

Каз продолжил, возможно понимая, а возможно, и нет, что он завладел вниманием каждого студента.

– Вас не поймали, но совершенное вами преступление – это секрет, верно?

Парень пожал плечами.

– Вероятно.

– И этот секрет гложет вас. Поэтому вы находите группу людей, совершивших подобные преступления, и рассказываете им о содеянном, по сути отдавая свой секрет в залог за членство в их группе. И пока вы добросовестно соблюдаете правила этого коллектива, ваш секрет остается в безопасности. Итак, вы становитесь частью этой группы. Вы становитесь преступником и выполняете их приказы, даже из ложного чувства преданности и ради безопасности. Напоминает братство, но по сути не является таковым, ведь власть теперь в их руках, не так ли?

Парень снова кивнул.

– Так устроены преступные группировки.

Каз тоже кивнул в ответ.

– Это тоже коллектив. Индивиды забывают, кто они такие, когда находятся среди единомышленников. Вот почему люди в группах могут вести себя гораздо опаснее, чем поодиночке. Пребывание в группе, особенно в случае насильственных преступлений, каким-то образом освобождает индивидуума от чувства ответственности.

Девушка из среднего ряда воскликнула:

– Вот почему парни сходят с ума на мальчишниках!

Студенты разразились смехом, а некоторые ребята загалдели в свою защиту.

Мерлин улыбнулся, заметно расслабившись.

– Да, но даже в этом случае есть разница, когда вы изучаете влияние краткосрочного и долгосрочного воздействия. Парни, отрывающиеся на мальчишниках, оказываются под кратковременным воздействием, ведь они не состоят ни в какой группировке.

Салем подняла руку, и Мерлин посмотрел на нее.

– Да, мисс Салазар?

– Продолжительность – единственная переменная в уравнении? – спросила она, заинтересовавшись темой.

– Нет, – ответил Мерлин, не вдаваясь в подробности, явно не желая развивать обсуждение дальше. Что бы там ни было в заданном ею вопросе и в примере Каза, Мерлину от этого стало не по себе. А все, что заставляло такого монстра, как Мерлин, чувствовать себя не в своей тарелке, по мнению Салем, заслуживало более пристального внимания.

Она бросила взгляд на Каза, тот бездумно вертел карандаш, мысленно находясь за тысячу миль от продолжившейся лекции.

Он сказал о секретах.

Каз полон ими, как и Салем, и между ними будто пролегла пропасть.