Меня сгибали и ломали, но – хочется верить – придали мне лучшую форму.

Уклонившись от удара, Каз с размаху ударил соперника в бок по ребрам, и по залу разнеслись ругательства.

– Какого хрена на тебя нашло? – крикнул Барон, наблюдая из-за ринга, как Каз выбивал дерьмо из своего ученика.

Каз не удостоил его ответом, просто ударил парня еще раз, затем второй и еще один для пущего эффекта, после чего вытащил капу и спрыгнул с ринга.

Он услышал, как Барон обогнул ринг и подошел к нему, стуча блестящими туфлями по полу спортзала. Кто, черт возьми, вообще носит такую обувь в гребаном спортзале?

– Хочешь обсудить, почему едва не сделал из Пола отбивную? – Барон прислонился к стене, пока Каз быстро принимал душ и вытирался, не обращая внимания на другого мужчину. Член у него все равно больше.

– Отвали, Уитмор. – Каз надел привычную темную одежду, ботинки и перекинул сумку через плечо.

Барон только улыбнулся.

– И это никак не связано со златоглазой красавицей? Если нет и если ты покончил с Салазар, дай мне знать, чтобы я…

Не успел Барон закончить фразу, как Каз схватил его за рубашку и впечатал в стену.

– Держись от нее подальше, – прорычал Барону в лицо, и ублюдок рассмеялся.

– Ох, ты знатно влип, Ван дер Ваал.

Каз просто смотрел на него, чувствуя, как неустанно кипящая внутри ярость разгоралась еще ярче.

Барон оттолкнул его и отошел в сторону.

– Если заявишь на нее права, тебе конец, потому что тогда у них появится рычаг давления на тебя, если не заявишь – тоже останешься в проигрыше, ведь они заставят кого-то другого это сделать. Не завидую твоей дилемме.

Каз не желал это обсуждать, только не с этим придурком. Ему и так хватало забот.

– Им все равно известно, что ты ее преследовал, – продолжил Барон, засунув руки в карманы брюк. – Запугивал парней, которые хоть раз на нее взглянули. Это еще вполне объяснимо. Ты мог бы оправдаться тем, что присматривал за ней, тебе бы поверили. Но ситуация стала слишком щепетильной. – В голосе Барона звучало ликование. Если Каз олицетворял хаос, то Барон – одержимость. Суть у них была схожей, однако воплощение отличалось.

– Я уже сказал, – ровно ответил ему Каз, застегивая сумку и собираясь уходить. Час стоял поздний, и через несколько минут спортзал закрывался. – Она тебя не касается.

– О, но ты ошибаешься. Кстати, тебе известно, что объект твоей маленькой одержимости шантажировали в несовершеннолетнем возрасте?

Каз замер, его чувства обострились.

– Что?

– Позволю ей самой поведать тебе эту историю, – великодушно заявил Барон. – Она довольно захватывающая.

Откуда этот придурок знал витавшие здесь секреты?

Хотя это его конек. Именно поэтому Барон был полезным ресурсом и союзником, которому больше подходило звание «заноза в заднице». В спортзале медленно начали гаснуть лампочки. В этом заключалась проблема маленьких городов: в них ничего не работает допоздна. Каз направился к выходу, зная, что Барон последует за ним.

Каз понимал, что Уитмор подозревает, а может, и знает о нем кое-что. С тех пор как Барон получил телефонный звонок и начал копать под Каза, а Эрик не смог его толком остановить. Но, что удивительно, Барон никому не сболтнул о нем лишнего, успешно отмахиваясь от всех вопросов.

Однако Каз не доверял этому ублюдку. Его не покидало чувство, что Барон просто держит карты при себе, выжидая, и что в выгодный для него момент он еще вывесит грязное белье на всеобщее обозрение.

– Чего ты хочешь? – Каз перешел к делу. На игры ему не хватало терпения, особенно в последние пару дней. С тех пор как он покинул комнату Салем в воскресенье, Каз практически исчез из кампуса на двое суток. Поступил ли он дерьмово, сбежав без единого слова? Да. Но требовалось ли ему побыть в одиночестве, чтобы ничего не разрушить? Тоже да. Ему необходимо было разобраться в себе, собраться с мыслями, все обдумать, а рядом с Салем он не мог этого сделать, не рассказав всей правды.

Собеседник стал серьезным или настолько серьезным, насколько на это способен Барон.

– Просто предупреждаю. Салазар вчера подала заявку.

«Черт, черт, черт, черт.

Вот же глупая маленькая самоубийца».

Салем даже не представляла, что натворила. Она открыла сезон охоты и вышла на поляну, точно идеальная добыча. Собственноручно нарисовала на себе мишень, утратив иммунитет, дарованный ей сестрой.

Отчасти Каз тоже виноват. Ему следовало быть с ней честнее. Возможно, расскажи он ей обо всем, девушка бы прислушалась к его предупреждению.

А может, и нет.

Может, Салем все равно бросилась бы навстречу опасности, потому что именно так она и поступала, не заботясь о собственной жизни, не веря никому, не надеясь, что по ней станут скучать. Каз знал ее достаточно долго, наблюдал за ней и слышал разговоры о ней в кампусе, чтобы понять, что Салем думает о себе, как ей хотелось бы умереть вместо сестры.

Теперь ее желание может исполниться.

Проведя пальцами по волосам, он разочарованно вздохнул.

– Зачем ты мне это говоришь? Какая тебе выгода?

Нахмурившись, Барон отвел взгляд.

– Хочешь верь, хочешь нет, но никакой. Просто оказываю услугу тому, кто заботится о твоей маленькой музе.

Адити. Адити, вероятно, попросила Барона присмотреть за ее подругой, и, похоже, только ей Барон готов оказывать какие-либо услуги. Хотя они соблюдали осторожность, никогда не появлялись вместе в кампусе или на людях, Каз присматривал за Адити после того, как та сблизилась с Салем, и тогда же внезапно заметил тайные вылазки Барона. Каз достаточно хорошо знал этого парня, чтобы понять: Адити интересна ему, лишь пока служит его целям. Как только она перестанет быть полезной, он ее бросит.

Каз просто кивнул, не высказывая подлинных мыслей. Если дойдет до противостояния, он сможет использовать Адити против Барона.

Уитмор в ответ кивнул и ушел.

Каз вышел из спортзала в поздний вечер, прохлада в воздухе с каждым днем становилась все ощутимее. Он засунул руки в карманы и двинулся от города, где находился спортзал, к кампусу, размышляя и пытаясь разобраться в мыслях.

Увидев доску расследования Салем, полную деталей, не уступающих полицейским отчетам, которые он когда-то просматривал, Каз удивился. Он понимал, что на доске что-то есть, но не представлял, что обнаружит на ней мысли и заметки, нацарапанные аккуратным почерком, заполняющие каждый клочок пространства. Он не ожидал лицезреть на доске подтверждение ума и внимательности Салем к деталям.

Люди называли ее холодной, равнодушной, не способной на чувства, и он понимал почему. Если смотреть со стороны, от девушки веяло холодом, ее лицо вечно застывало в безразличной маске, Салем никогда не проявляла интереса к окружению, лишь изредка хмурясь или надменно вздергивая подбородок, и любой мог почувствовать себя грязью под ее ботинками. Живыми оставались только ее глаза. Только эти гипнотические, волшебные глаза. Единственный видимый огонь среди ее льда.

Поначалу Каз, подобно всем остальным, тоже посчитал Салем холодной, но со временем стал подталкивать ее и дразнить, чтобы взглянуть на реакцию. И постепенно, между противостоянием и преследованием, разглядел ее, узнал ее и понял, что ошибался. Как ошибались и остальные, они не знали ее, не так, как он.

Салем скрывала свой огонь от мира за ледяной стеной, полыхая внутри таким ярким пламенем – страстью, рвением и силой, невиданной им прежде. Жизнь ранила ее, мир отвергал, близкие покидали, и тогда она обросла броней, столь прочной, что казалась неприступной, и любой, кто бросал взгляд в ее сторону, убеждался: за оболочкой нет ничего достойного внимания, будто стена – и есть вся Салем.

Но это не так. Казу потребовалось время, но постепенно, шаг за шагом, удар за ударом он вскрыл ее броню, раздвинул достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь, и оказался в ее сердцевине – мягкой, уязвимой, сострадающей и настолько израненной, что боль исходила от нее волнами, пробуждая в Казе желание стать ее броней, чтобы никто и ничто больше не могло причинить Салем вред, не прорвавшись прежде через самого Каза.

Но до чего же опасны были эти мысли.

Ведь в то время как она играла с собственной жизнью, Каз начал играть со своей задолго до приезда в Мортимер, но по удивительно схожим причинам.

Салем затеяла все это ради погибшей сестры.

Каз – ради пропавшего брата.

Вернее, брата, о смерти которого он подозревал, но не знал наверняка до ночи, проведенной в комнате Салем.

Старший брат был его единственной семьей, единственным родителем, лучшим другом, пока не отправился учиться в Мортимер и не исчез, оставив после себя лишь письмо, дошедшее до Каза спустя несколько недель в рамках механизма защиты, сработавшего после исчезновения. Оно привело Каза к Эрику, соседу по комнате его брата, единственному, кто понимал правду.

В глубине души Каз давно знал, что брат мертв. Не существовало в мире силы, способной помешать его брату связаться с ним на протяжении стольких лет. Именно за ответами Каз и приехал в Мортимер.

И той ночью в комнате Салем он их отыскал.

Фотография брата после вскрытия.

Травмы, перечисленные в отчете.

Странная татуировка за ухом, на которую обратила внимание Салем.

Неопознанный парень.

Его брат.

Ласситер. Лаз.

Каз и Лаз, две горошины в стручке, две стороны одной монеты, братья навеки.

Иметь подозрения и получить подтверждение – две разные вещи. Увидев на доске фотографию брата, снимок его трупа, Каз неожиданно ощутил вспышку гнева. Ярость, из-за которой Каз всегда попадал в неприятности и которую брат просил его держать под контролем, вырвалась наружу. Ему хотелось разорвать доску на части, кричать и вопить, выйти на улицу и убить тех, кто это сделал.

Потому что он знал, что брата убили.

Лаз ни за что на свете не спрыгнул бы с чертова маяка, по крайней мере, добровольно. Его письмо это подтверждало.

Каз вышел на улицу возле кампуса, наблюдая за студентами, снующими туда-сюда, как в обычный будний вечер. Большинство пялились на него, обходя стороной, поскольку о художнике ходили дикие слухи, а гнев на мир, который Каз таил в глазах, мог отпугнуть любого, кто желал с ним заговорить.

Он направился к воротам, по привычке осматривая окрестности, и вдруг встал как вкопанный, взглянув в окно кафе.

Салем сидела внутри, прямо у окна, с собранными в привычный небрежный пучок волосами, выбившиеся завитки обрамляли ее лицо и шею, очки сидели на ее милом носике, а кардиган плотно облегал тело. На столе перед ней дымилась чашка кофе – с фундуком, потому что Каз знал, что она предпочитает именно его. Каз жадно впитывал глазами ее образ. Он скучал – всего два дня не видел, а будто вечность прошла, ведь раньше встречал ее каждый день.

Но остановился он по другой причине.

Всему виной был сидящий напротив Салем парень, почти его ровесник, он находился слишком близко к ней, смеялся над словами Салем и вызывал у нее легкую улыбку.

Эта улыбка вонзилась в грудь Каза, подобно кинжалам.

Они принадлежали ему. Ее улыбки. Ее смех. Ее слезы. Ее стоны. Все.

Он понимал, что поступает неразумно, но одна идея, сама мысль о том, что другой мужчина сможет разглядеть ее нежность, выводила Каза из себя.

Салем принадлежала ему, и миру пора это понять.

Сменив направление, Каз повернул к переполненному кафе и заметил, что Салем, словно привычно почувствовав на себе его безумный взгляд, выглянула в окно.

Каз заметил, как у нее перехватило дыхание, как округлились ее глаза, а взгляд метнулся к сидящему напротив парню.

К черту его.

Каз распахнул дверь и повернул направо. Студенты, едва взглянув на его лицо, освобождали ему путь, пока Каз шествовал прямо к ее столику. Чем ближе он подходил, тем сильнее злился. Каз встал перед столиком, как мстительный зверь, и все в кафе затихли, наблюдая за происходящим. За все время пребывания в Мортимере он никогда не позволял себе публичных действий. Каз отвергал ухаживания девушек, которые подкатывали к нему наедине, его редко заставали в чьей-то компании, хотя люди неустанно наблюдали за ним. Ближе всего к проявлению публичности он подходил на лекциях по психологии, когда втягивал Салем в дебаты, чтобы оценить ее реакцию. Но поскольку это происходило в учебном заведении, никто не придавал их спорам особого значения, не то что сейчас.

Парень перед ней посмотрел на Каза, затем на Салем, и снова на Каза.

– Могу я вам чем-то помочь?

– Да, – обронил Каз грубым, низким, почти рычащим тоном. – Свали.

Парень оскорбленно выпрямился.

– Простите?

Каз проигнорировал его и впился взглядом в Салем. Золото в ее глазах – жидкое, блестящее, роскошное – мерцало в свете ламп, и будь он проклят, если оно не ударило прямиком в солнечное сплетение, как и всякий раз с тех самых пор, как Каз заметил его в темноте. Он не солгал, сказав, что ее глаза могут довести мужчин до убийства, потому что такова правда, даже без участия с ее стороны.

Салем отвела взгляд и уставилась в стол, намеренно игнорируя Каза.

Он скривил губы в ненавистной ей ухмылке, хотя внутри закипал гнев, к которому добавилось нарастающее вожделение.

Салем поставила на кон свою жизнь, а Каз – свою, они в любом случае обречены.

Если уж погибать, так с размахом.

Вцепившись в ее волосы, Каз заставил Салем повернуть и запрокинуть голову, и на миг утонул в золотистой глубине ее глаз, заметив, как в них вспыхнуло пламя, а затем наклонился и накрыл ее рот своим.

Вокруг раздались вздохи, чей-то визг, щелчок камеры, но Каз ни на что не обращал внимания. Салем издала удивленный звук, который он поглотил, а затем на секунду напряглась, прежде чем медленно поддаться напору его губ и смягчиться.

Черт.

Он продолжал пить из ее губ, точно изголодавшийся зверь, угодивший на пиршество, владыка бесплодных земель, потягивающий нектар из рук владычицы, мужчина тени, танцующий с женщиной, познавшей тьму, он заявлял права на ее губы перед всем миром.

Поступок Каза, несомненно, приведет к последствиям для обоих, и смертельная игра, в которой он принимал участие, вскоре достигнет кульминации. Но лаская губы Салем, поглощая ее на глазах у всех, он посылал очень отчетливое сообщение наблюдающим, зная, что они точно будут смотреть.

Салем снова стала неприкосновенна.

Она принадлежала ему.

И те, кто осмелится посягнуть на нее, на собственном опыте поймут, почему в тюрьме его прозвали Смертью.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ