И все, что я любил, я любил в одиночестве.

Салем со свинцовой тяжестью в груди наблюдала за тем, как теперь кто-то другой изучает доску расследования. Она не представляла, какое впечатление производила вся эта картина со стороны. Кажется ли Салем одержимой? Увлеченной? Ей сложно было подобрать себе определение.

Каз подошел ближе, острым взглядом впиваясь в каждый элемент доски. Он просматривал заметки, которые Салем напечатала или написала от руки, нити, соединяющие разные части доски, найденные ею отчеты и фотографии. Особое внимание он уделил снимкам, рассматривая каждое лицо внимательным взглядом, который, как Салем знала по опыту, не упускал деталей.

Он молча переводил внимание с одного края доски к другому, и сердцебиение Салем участилось.

Пусть в их первую встречу она и склонилась над мертвым телом, но ее доска – нечто совершенно иное. Ситуация на пляже могла оказаться случайностью, любой невинный прохожий мог остановиться из любопытства. Здесь же все было мрачнее, намного глубже, гораздо детальнее. Доска демонстрировала ее тьму и упорную решимость докопаться до истины. Она являла Казу ту сторону Салем, которую она никогда никому не раскрывала, а все, кому доводилось ее лицезреть, тотчас отвергали девушку, называя Салем странной и изгоняя из своей жизни.

Она закусила губу и поправила очки на носу, нервно откинув волосы за спину, пытаясь устоять на месте в ожидании реакции Каза.

Салем боялась, что он, подобно другим, кто лишь мельком заглядывал в ее жизнь, отшатнется от ее сокровенных мыслей. Она не понимала, как в таком случае себя вести. Она уверена, что внешне сумеет сдержаться и не выдать чувств. Но внутренне… даже думать об этом не хотелось.

– Сколько времени все это заняло? – спокойно спросил Каз, не выказывая ни единой эмоции.

Салем прикусила щеку изнутри, а затем сглотнула.

– Я начала два года назад, но по-настоящему увлеклась в прошлом году.

Он рассеянно кивнул, читая какие-то заметки. Салем нравилось, что Каз, не торопясь, вдумчиво все изучал, но и претило то, что он не показывал никакой реакции, способной успокоить ее измученный разум.

Салем наблюдала, как он переходил от фотографии к фотографии, пока не остановился на Тане, возле которой они познакомились на пляже.

– Она училась на моем направлении, – размышлял Каз. – И тоже обладала талантом.

Окружающие твердили то же самое. Таня была невероятно талантливой молодой художницей, которую ждало блестящее будущее. Ее смерть казалась очень странной и неожиданной.

– Она была беременна, когда умерла, – сказала Салем, забыв записать это в заметках. Каз резко перевел взгляд на нее.

– Что?

Да, ее эта новость тоже шокировала. Салем кивнула.

– У меня надежные источники. О беременности никто не знал, но она точно ждала ребенка.

Каз уставился на фотографию Тани, и на его лице мелькнуло что-то темное, отчего у Салем внезапно скрутило живот.

– Ты знаешь, кто мог быть отцом? – осторожно спросила она.

Он покачал головой, но сжатые челюсти выдавали правду. Каз лгал. Но почему? Отцом был его друг? Или?..

Ужас охватил Салем при одной только мысли об этом.

– Ты же не…

– Черт, нет!

С ее губ слетел громкий вздох облегчения. Резкое и быстрое отрицание в сочетании с отвращением на его лице подтвердило, что Каз не имел никакого отношения к ребенку. Но он знал, кто мог оказаться отцом, и по какой-то причине отказывался говорить Салем. Может, это член того клуба, в котором он состоял? Поэтому скрывал? Он снова защищал ее?

Вопросы плясали в голове, пока Салем наблюдала, как Каз отмечает каждую мелочь. Наконец его взгляд остановился на одном из неопознанных тел, на единственном парне на доске.

Каз замер.

Сделал шаг назад.

Затем еще один.

Снова шагнул вперед.

И уставился.

Уставился на фотографию с таким зарядом энергии, какой Салем никогда от него не чувствовала.

Ярость.

В нем бурлила чистейшая ярость.

Она наполнила воздух тьмой, сделав его густым, как смола, едким и отвратительным, затрудняющим дыхание. Салем застыла в ответ на гнев Каза, глядя на то, как он сжимал руки в кулаки, как они дрожали от невероятного усилия, с которым он пытался сдержать бурю внутри себя.

– Каз? – тихо позвала Салем, не желая тревожить Каза, когда он, казалось, затерялся мыслями где-то в другом месте.

Когда он ничего не ответил, Салем сделала шаг к нему, затем еще один, стараясь не напугать, и положила руку ему на бицепс.

– Эй.

Ее прикосновение, казалось, вывело художника из того состояния, в котором он завис. Каз повернулся и посмотрел на нее, его зрачки расширились, серый цвет потемнел в преддверии надвигающейся бури. Салем не стала спрашивать, что случилось, – казалось, сейчас не время, ведь он в двух секундах от того, чтобы взорваться.

Каз будто бы стряхнул с себя то состояние, в котором находился. Он протянул руку и опустил чехол доски, скрыв ее от посторонних глаз. Пальцы на мгновение замерли на ткани, прежде чем Каз отпустил ее, затем уперся ладонями в стену и приник к ней, склонив голову.

Салем переводила взгляд с доски на Каза, и в ее голове что-то щелкнуло.

Он тоже кого-то потерял. Именно поэтому приехал сюда и делал то, что делал, и хранил те секреты, которые хранил.

Она не понимала до конца, что творилось в его душе, но если ее догадки верны, то она знала, что способно подарить успокоение, когда эмоции грозились захлестнуть с головой.

Подойдя к Казу сзади, Салем неуверенно обхватила его за талию, прильнула к спине и сжала в объятиях. Его руки тряслись от неведомых ей эмоций, которые Каз явно пытался подавить. Она почувствовала, как он глубоко вдохнул, как его спина чуть расправилась возле ее лица, и крепко прижалась, заземляя его, как сделал это Каз с ней в прошлом, проявляя к нему ту же нежность, которую он неосознанно проявлял к ней.

Не говоря ни слова, не поощряя и не отвергая, Каз просто позволял Салем быть рядом; их тела слились воедино, дыхание синхронизировалось – вдох и выдох, вместе, как единое целое.

Салем не знала, сколько они так простояли, не знала, как долго позволяла ему брать, а себе отдавать, не знала, на протяжении какого времени они так просуществовали.

Но медленно, невероятно медленно буря отступала.

Ярость утихла, превратившись в слабое пламя по сравнению с прежним пылающим инферно, мышцы Каза утратили былую жесткость и расслабились. Он поднял голову и выпрямился, отняв руки от стены. Размяв пальцы, опустил их к ладоням Салем.

Каз разжал ее хватку и повернулся, и от этого стало еще хуже.

Потому что в его прекрасных глазах оттенка ртути затаилась такая глубокая, первозданная боль, что у Салем перехватило дыхание. Она смотрела на него, ощущая агонию Каза в собственной груди: будто это ее сердце разрывалось, ее глаза горели, словно незримая связь между ними заставляла ее чувствовать то же, что чувствовал он. Она была готова терпеть его надменные ухмылки хоть каждый день – лишь бы не видеть этого мучительного страдания.

Каз обхватил ее лицо, прижался к ее лбу своим и сделал глубокий вдох.

– Мне пора идти, – сказал он хриплым голосом.

Салем не хотела, чтобы он уходил, только не в таком состоянии. Она не знала, куда Каз направится, чем займется, и сама не понимала почему, но от одной мысли, что он уйдет вот так, израненный и страдающий, у нее сводило живот.

Но она видела его решимость. Каз не останется, не в этот раз, даже если она попросит.

– Ты уверен? – спросила Салем, потому что сама испытывала сомнения. Каз ни словом не обмолвился ни о ее доске, ни о своих чувствах, и, хотя Салем никогда не ждала одобрения, в ее душе поселилась уязвимость. Она отчаянно нуждалась в одном-единственном знаке от Каза, что его не отвращают ее откровения, что он бежит от собственных демонов, а не от тьмы Салем. Ведь если всему виной она, ей снова придется возводить защитные барьеры.

Но Каз не подал ей знака.

Он просто отпустил ее лицо и отошел.

Не говоря больше ни слова, он направился к двери и выскользнул в коридор, забрав с собой всю энергию, опустошив Салем. Она села на кровать и уставилась на дверь, размышляя, не пополнил ли он ряды тех, кто оставил ее.