Смертельный удар щипку возлюбленного подобен,

Болезненному и желанному.

Что за чертовщина?

Почему, черт побери?

Как, черт возьми?

Вопросы продолжали кружиться в голове Салем, пока она возвращалась в жилой корпус вместе с Адити и Мелиссой. С Адити, тоже молчавшей всю дорогу, и Мелиссой, которая опиралась на них обеих и невнятно что-то бормотала. Подозрения о том, что в напиток что-то подмешали, подтвердились. Но с тем, какое именно вещество в нем оказалось, Салем разберется позже. На сегодня она была морально истощена.

Это так на нее не похоже.

Салем не свойственны импульсивность и безрассудство. Она всегда была рациональной. Выносливой. Находчивой. Со стороны могло показаться, что и сегодня она оставалась верна себе: не пожелав целовать парня по правилам игры, она мгновенно оценила ситуацию и выбрала другого. Однако в глубине души знала, что при принятии решения руководствовалась отнюдь не разумом. За ее действиями не стояло никаких особых причин, кроме желания стереть ухмылку с лица старшекурсника.

И она справилась с блеском.

Салем почти гордилась собой.

Даже если забыть про этот эпизод, ночь выдалась удивительной и необычной. Салем не только вышла в свет и впервые за долгое время ощутила себя частью общества, но и решилась на дерзкий поступок и соприкоснулась губами с мужчиной, который занимал ее мысли больше, чем она готова была признать, с мужчиной, о котором она ничего не знала, – а то, что знала, вряд ли можно было назвать достоверной информацией. С представляющим угрозу мужчиной с опасной аурой и еще более опасным ртом, который ей хотелось изучить глубже и лучше после того, как он слизнул с ее губ бальзам. И именно поэтому Салем следовало сопротивляться подобным желаниям. Каз заставлял ее чувствовать себя не в своей тарелке, выходить за рамки привычного и пробуждал в ее теле неприличные реакции.

Перед девушками предстал жилой блок – два ряда по три здания, строения выглядели новее замка, занимавшего весь учебный корпус. В правом ряду располагались комнаты девушек, а в левом – парней. Все здания выполнены в едином с замком стиле: коричневые камни, полированное дерево и металлические ворота. В темные холодные дни здесь было тоскливо, но определенно чувствовалась старая эстетика. В этом, наверное, и весь смысл.

Когда они приблизились к общему входу в корпус девушек, Салем почувствовала, как ее легкие горят от усилий, вложенных в подъем по склону, из-за того, что она несла на себе половину веса одурманенной знакомой.

– Напомни мне почаще заниматься спортом, – проворчала Адити, вторя мыслям Салем.

Кажется, они обе не привыкли поднимать тяжести, а тащить пришлось немало, учитывая, что обе девушки не отличались высоким ростом, Адити даже уступала Салем с ее солидными пятью с половиной футами[1].

Несколько месяцев назад на территории кампуса пытались ввести практику использования гольф-каров, чтобы помочь студентам преодолевать большие расстояния. Однако местный ландшафт затруднил задачу. Порой брусчатка сменялась грунтовой дорогой, одни участки были ровными, другие – наклонными, и ни то, ни другое не помогало идее с гольф-карами. Спустя несколько месяцев и после неоднократных случаев опрокидывания этих электромобилей от задумки отказались, и молодым, в основном физически крепким студентам пришлось вернуться к старому доброму «транспортному средству» – собственным ногам.

Те гольф-кары сейчас очень пригодились бы.

Когда девушки подошли к зданию, соседка Мелиссы, которая предпочла вечеринке учебу и с которой предусмотрительно связалась Адити, уже ждала возле двери. Адити, вероятно, знала всех в кампусе, когда Салем даже не ведала, кто еще живет на одном с ней этаже.

– Я помогу ей подняться. – Подруга Мелиссы вышла вперед, нахмурившись. – Как кто-то может здесь опаивать других?

Салем усмехнулась.

– Считаешь, богачи не совершают преступлений?

Ощутив на себе пронзительный взгляд, она прикусила язык, следуя привычке, которая выработалась, когда Салем снова начала говорить. Около пяти лет, с тринадцати до восемнадцати, она ни с кем не обмолвилась ни словом. Сперва это был бунт, ответная реакция на небольшой травмирующий инцидент, и ей нравилось, что никто больше не велит ей контролировать язык или свои необузданные порывы. Она считала, что сможет одержать верх над окружающими, если они ничего от нее не услышат. Тринадцатилетней Салем понадобилось ровно восемь дней, дабы понять, что никто даже не заметил. Пока она кивала, улыбалась и качала головой в нужные моменты, ее родители и не задумывались, что дочь перестала говорить, сестра тоже не обращала внимания, запутавшись в собственных подростковых драмах. А друзей у Салем не было, по крайней мере тех, кто мог бы видеться с ней, поэтому девочка решила просто замолчать и направила весь словесный поток в письма единственному другу. Фальшивому другу.

В двадцать лет жизнь Салем полнилась странными воспоминаниями.

Отмахнувшись от них, она молча помогла перенести Мелиссу. Оставалось только подняться на лифте, но заходить внутрь ей пока не хотелось.

Салем вновь охватила тревога, на этот раз усилившись десятикратно.

– Я вымоталась, – простонала Адити, разминая плечи. – Слава богу, завтра у меня выходной.

Салем взглянула на девушку, в которой, как она подозревала, скрывалось больше, чем казалось на первый взгляд, и спросила то, что уже давно хотела узнать:

– Почему ты работаешь? – Следом, поняв, как это прозвучало, она добавила: – Я не хочу тебя обидеть. Мне просто любопытно, ведь университет покрывает все расходы студентов с полной стипендией.

Адити прислонилась к каменной стене рядом с дверью.

– Я всегда работала, даже если час в день. Дело не в деньгах, а в том, чтобы придерживаться дисциплины. Но теперь я полюбила «БКК». Не поверишь, сколько всего мне удается подслушать! Для такой сплетницы, как я, идеальнее места не придумаешь, – со смехом закончила Адити.

Салем оценила ее свежий взгляд на вещи. Но мысли зациклились на подслушивании. Она огляделась по сторонам, желая убедиться, что никто не притаился поблизости, и снова обратилась к Адити:

– Ты что-нибудь слышала о теле, которое нашли на пляже?

Она замерла, скользя взглядом по сторонам.

– Не здесь, – заявила Адити, открывая дверь в подъезд. – Встретимся завтра в десять у библиотеки.

Салем кивнула и проследила, как Адити вошла в здание.

Спустя несколько минут за ней последовала и сама Салем. Было уже за полночь, и становилось все холоднее. Салем не видела смысла задерживаться на улице, когда могла оказаться в своей постели, в тепле и уюте. Вздохнув, она вошла в огромный общий вестибюль трех зданий.

Здесь расположились три лифта и три лестницы, на каждой из которых значилось название корпуса. Салем не понимала, в чем смысл общего входа, но догадывалась, что это как-то связано с поощрением общения и налаживания связей.

Она подошла к лестнице, на которой темным шрифтом было выведено «Клиффсайд». На двух других было написано «Вудсайд» и «Таунсайд». Салем предположила, что названия ссылались на открывающийся из соответствующих зданий вид[2], что было довольно удобно.

Салем устремилась вверх по лестнице. Хотя ее комната находилась на третьем этаже, она всегда поднималась по ступеням, с тех пор как в двенадцать лет случайно застряла в гробу на похоронах бабушки, вскоре после смерти дедушки. Тогда она отправилась искать Джуни и упала внутрь. Прошло всего несколько минут, прежде чем директор похоронного бюро услышал лай Джуни и крики Салем и открыл крышку, но тогда ей казалось, будто минула целая вечность. Этот инцидент прошел незаметно. Директор похоронного бюро никому ничего не сказал, остерегаясь серьезных последствий для бизнеса. А Салем ни с кем не поделилась, потому что делиться, по сути, было не с кем. Она просто успокаивала себя, обняв Джуни.

Во всем мире лишь двое знали о ее сильной клаустрофобии, ставшей результатом того невинного инцидента вкупе с падением в яму в детстве, и один из них уже мертв.

С тех самых пор Салем не могла находиться в лифтах, маленьких комнатах и других замкнутых пространствах. Было ли это следствием травмы? Возможно. Но повлияло ли понимание этого на ее реальность? Нет.

Лестница ничем не выделялась, вписываясь в общий стиль замка: обычные широкие каменные ступени и металлические перила, ведущие с одного этажа на другой. Наконец Салем остановилась на своем этаже.

С лестничной площадки разветвлялись многочисленные коридоры, ведущие в общей сложности к десяти комнатам на этаже. Салем не знала, сколько их на других этажах или в других зданиях, но, проходя по коридору к своей двери и отпирая ее отпечатком большого пальца на сканере, расположенном рядом со старомодным замком, который больше подходил декору, она радовалась, что ей досталась именно эта комната. Хотя сей жилой корпус занимали студенты, оказавшиеся на нижней ступени социальной лестницы, она сомневалась, что у кого-то из обладателей высшего ранга из комнаты открывался такой же вид, по крайней мере в ее корпусе.

Закрыв за собой дверь, Салем подошла к огромному окну прямо напротив входа и всмотрелась в темную ночь. Ее взгляд скользнул к пустой территории за кампусом, ведущей к утесу, куда Салем ходила несколько раз, резко обрывавшемуся перед морем, и к маленькому маяку чуть в стороне.

Сама комната была приличных размеров, с двуспальной кроватью, небольшим шкафом, письменным столом и стулом, мини-холодильником и простой ванной комнатой. Каждому студенту позволялось обустраивать пространство по своему усмотрению. Например, на стене напротив кровати предусматривалось место, куда можно установить телевизор.

Но вместо него Салем повесила туда доску расследования.

Она подошла к ней, сканируя взглядом снимки, вырезки, рукописные заметки и ниточки, соединяющие одно с другим, хотя все это видела уже сотни раз. Она оценивала, анализировала и пыталась разобраться в деле так долго, что ей казалось, будто сможет воссоздать всю доску во сне.

Здесь висели фотографии десяти тел, некоторые снимки с места преступления, другие сделаны после вскрытия, а какие-то и при жизни. Рядом имелись даты и данные, причины смерти и закономерности – все, что нашли полицейские и следователи. Как Салем получила к ним доступ? Традиционным способом – подкупив работников самого низкого звена в различных офисах, кому все равно, если кто-то чужой быстро проскользнет в подсобку, и кто не будет знать, к каким данным тот получит доступ.

Десять различных смертей – одиннадцать, считая тело на пляже, – и ни одной связующей нити, кроме того что каждый из погибших был студентом Мортимера и претендентом на престижную премию за выдающиеся достижения. Все жертвы из разных слоев общества, разного социального положения и разных культур.

Как и каждое утро, первым делом после сна, и каждый вечер, прежде чем ложиться спать, Салем прошлась взглядом по доске, задержавшись на одной фотографии с улыбающейся девушкой.

Ее сестрой.

Оливия. Ее широкая красивая улыбка, из-за которой люди слушали девушку, разинув рот. Оливия. Ее сияющие яркие глаза, полные надежд изменить мир к лучшему.

Оливия. Ее потрясающее воодушевленное лицо, полное жизни, на котором отражались все чувства.

Когда-то Салем ненавидела сестру и все, что та собой олицетворяла. Но отчасти и любила, а ненависть, как Салем с возрастом поняла, проистекала из ее собственной низкой самооценки. Оливия была такой, какой Салем никогда не могла стать. Светлой, яркой, желанной.

Оливия ничего не делала для сестры и даже не проявляла открыто свою привязанность, но каким-то образом она всегда оказывалась рядом, когда Салем нуждалась в ней, временами лишь сильнее распаляя ненависть.

Но Салем никогда, даже в самых смелых мечтах и при всей своей увлеченности смертью, не представляла Оливию мертвой. Смерть и Оливия просто не сочетались друг с другом. Поэтому кончина сестры не только шокировала Салем до глубины души, но и не имела никакого смысла. Случись это в результате несчастного случая, или болезни, или даже неудачного ограбления, или от рук сталкера, подобравшегося слишком близко, Салем могла бы смириться. Но ничего подобного не произошло.

Оливия покончила с собой.

Однажды утром они нормально поговорили с матерью, а потом ее нашли на камнях подле скалы, где находится маяк, после того как Оливия спрыгнула с края. Отец позаботился, чтобы расследование провели тщательно, но виновных не выявили. Не нашлось ни свидетелей, ни странных звонков в журнале телефона, и на камеры больше никто не попал. Но сильнее всего Салем беспокоило то, что сестра не оставила записки.

Оливия любила писать.

Она сочиняла рассказы для детей, которые так и не увидели свет. Черновики до сих пор пылятся дома в ее ноутбуке.

Уехав в Мортимер, она строчила Салем длинные электронные письма, рассказывала о своих лекциях, о профессорах, об увлечениях и играх, о людях, об университете и его истории, хотя Салем никогда не отвечала ей так же подробно и с тем же энтузиазмом. Казалось, Оливии необходимо было зафиксировать каждую мысль и найти читателя, а кто подходил для этой роли лучше младшей сестры, которая отказывалась говорить и не имела друзей? Салем не смогла бы разболтать ее секреты. Она была надежным хранилищем.

Благодаря письмам сестры Салем многое узнала о Мортимере.

Последнее послание, отправленное за неделю до смерти Оливии, выглядело достаточно невинным, за исключением одной строчки, которую она вписала в середину длинного абзаца о какой-то местной легенде, связанной с библиотекой, что никогда не имело для Салем никакого смысла.

«Они заставляют меня это делать».

Как и всякий раз, вспоминая эти слова, Салем ощутила дрожь во всем теле.

Смерть сестры сломила их отца, направив его туда, откуда он так и не вернулся. Она разрушила их семью и репутацию, мама так и не оправилась от потерь. И внутри самой Салем тоже что-то надломилось, пусть даже она никогда и никому в этом не призналась бы.

Салем готовилась ко сну, не забывая о цели своего приезда в Мортимер. Она хотела выяснить, что произошло с сестрой, что стоит за остальными смертями и связаны ли они между собой.

Она желала докопаться до истины.