Мы какое-то время сидели за столом, общаясь, а Никифор разлил по чашкам настоявшийся отвар, который оказался вкуснее обычного. Терпкий, с лёгкой кислинкой, пахнущий смородиновым листом, мятой и чем-то ещё, что я не сумел распознать.

— Хороший отвар, — заметил Роман Победович, осторожно опуская чашку на блюдце. — В меру горький. И травы подобраны удачно. Ничего лишнего.

— Сразу видно человека с пониманием, — пробормотал домовой, который собирал опустевшую посуду.

Под столом послышался едва заметный шорох.

— Тебя видно, — даже не глядя вниз произнёс домовой. — Особенно когда ты к пирогу подкрадываешься.

Ответом ему было обиженное стрекотание. Но Никифор был неумолим:

— И спорить тут не о чем.

С этими словами, Никифор направился в сторону кухни. Роман Победович, который до этого сидел непривычно тихо, вдруг осторожно улыбнулся.

— У вас удивительный дом, Николай Арсентьевич, — неожиданно произнёс он.

Я удивленно взглянул на него поверх чашки.

— В каком смысле?

Он задумался.

— Не знаю. Здесь всё… странно. Непривычно. Но почему-то правильно.

— Это вы ещё не видели Никифора в плохом настроении, — заметил Морозов.

— Я всегда в хорошем настроении, — послышалось с кухни.

— Конечно, — невозмутимо согласился воевода. — Кто спорит, Никифор?

Марина тихо рассмеялась. Вера Романовна улыбнулась уголком губ и аккуратно перевернула пустую чашку на блюдце. Вечер и в самом деле стал тёплым от того редкого чувства, когда за столом собираются люди, которым не нужно ничего доказывать друг другу.

Роман какое-то время смотрел в окно, а потом негромко сказал:

— Пожалуй, мне здесь даже нравится. Тем более, обстоятельства требуют моего присутствия.

Губов-старший даже не повернул головы, но я заметил, как на его лице появилась едва заметная улыбка.

— А дрова колоть умеете? — послышался от дверей бесхитростный голос Никифора.

Роман перевел на него взгляд и удивленно моргнул.

— Причём здесь дрова?

— У нас тут всё с дров начинается. — серьёзно ответил домовой. — Вернее, с тепла от камина.

Морозов кашлянул, пряча смех.

Роман посмотрел на него перевел взгляд на меня, и снова уставился на Никифора.

— Я… пробовал рубить у казармы. Получилось скверно. Но я могу научиться, если надо, — неуверенно пробормотал он.

— Вот, — удовлетворённо кивнул домовой. — Уже польза пошла.

От этих слов Роман смутился, отвёл взгляд и взял чашку обеими руками, будто отвар внезапно стал ему особенно необходим.

Я же невольно поймал взгляд старшего Губова, который смотрел на сына спокойно и тепло. Без насмешки. Без попытки вмешаться. С терпением, какое бывает у родителей, понявших, что до некоторых вещей человек должен дойти сам.

Я откинулся на спинку кресла, сделал ещё глоток отвара и вдруг подумал, что, возможно, Губов был прав. Роману Победовичу здесь действительно будет лучше.

Сейчас он станет это отрицать, ссылаясь на своё происхождение, столичные привычки и необходимость держаться на должной высоте. Но Северск умел обращаться с такими людьми.

Анна Павловна отставила пустую чашку:

— Нам, наверное, пора, — произнесла она. — День выдался… тяжелым.

Она поднялась из-за стола и позволила супругу поухаживать за собой. Побед привычным движением отодвинул для неё стул, а затем предложил локоть. Женщина приняла этот жест совершенно естественно, словно за долгие годы такая забота стала для неё привычной и не требовала ни слов благодарности, ни особого внимания. Они вообще держались рядом удивительно спокойно. Без показной нежности, без стремления продемонстрировать окружающим свои чувства, но в каждом взгляде и каждом движении чувствовалось то особенное тепло, которое появляется лишь между людьми, прожившими вместе долгую жизнь.

— Вы не желаете еще чаю? — хитро прищурившись, уточнил Никифор.

Спросил он это с таким искренним интересом, что стало ясно: домовой был совершенно не против вновь заставить стол тарелками и угощениями.

— Всего было вдосталь, — вежливо ответил Побед. — Благодарю.

После этих слов домовой буквально расцвёл. Лицо его просияло от удовольствия, а сам он важно и с достоинством коротко кивнул, принимая похвалу человека, который явно умел ценить хороший стол.

Губовы скрылись за дверью, а домовой ещё несколько мгновений смотрел им вслед. Потом подхватил со стола опустевшее блюдо и словно невзначай заметил:

— Сахарные слойки с яблоком лишними не будут. Я их оставил в гостевой опочивальне.

Сказано это было таким будничным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. Вот только я слишком хорошо знал Никифора. Домовой искренне переживал о каждом госте, оказавшемся под нашей крышей, и потому заранее позаботился о том, чтобы поздним вечером старшие Губовы не остались без вкусностей.

— От такого угощения любой гость станет вашим навеки, — усмехнулась Марина и перевернула опустевшую чашку на блюдце.

— Скажете тоже, — проворчал Никифор, но было заметно, что слова сестры ему польстили.

Где-то под столом возмущённо пискнул Мурзик. Судя по интонации, Мурзик был категорически не согласен с подобной постановкой вопроса. Более того, он явно считал себя главным пострадавшим в этой истории. Пока мы разговаривали, питомец продолжал по-беличьи негодовать, возмущаясь тем фактом, что сахарные слойки были распределены без его участия и, что ещё хуже, без положенной ему доли.

— Только не начинай, — строго предупредил его Никифор.

Писк стал ещё громче.

— Ты сегодня ел.

Мурзик возмущённо застрекотал.

— И не один раз.

Голос питомца приобрёл откровенно обвинительные нотки, но разжалобить домового у него сегодня явно не выходило:

— И даже не два, — продолжал гнуть свою линию он.

После этих слов из-под стола донеслось такое оскорблённое сопение, словно несчастного зверя не кормили по меньшей мере неделю.

Вера Романовна тихо рассмеялась и наклонилась, пытаясь заглянуть под стол.

— По-моему, он считает, что его обделили, — мягко произнесла она.

— Он всегда так считает, — вздохнул Никифор.

Домовой всплеснул руками и посмотрел на потолок с видом человека, которому приходится ежедневно сталкиваться с величайшей неблагодарностью в мире.

— Вот скажите мне, люди добрые, как можно быть таким прожорливым?

Из-под стола немедленно донеслось новое ворчание. Причём настолько уверенное, будто Мурзик не оправдывался, а предъявлял встречные претензии.

И почему-то в этот момент мне показалось, что если бы питомец умел разговаривать, то спор он бы точно выиграл.

— Навеки мне не надобно, — совершенно серьезно произнес Никифор, возвращаясь к прежнему разговору. — А вот на пару сотен лет… не откажусь иметь в приятелях таких вот людей.

Я удивленно взглянул на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но домовой произнес это без тени шутки. Для человека подобный срок звучал бы как нечто невероятное, но Никифор говорил о нескольких столетиях так же спокойно, как другие рассуждают о паре лет. Именно поэтому слова его прозвучали на удивление естественно.

— Мама не проживет так долго, — неожиданно произнес Роман и взглянул в темный оконный проем. — Папенька сможет. А вот она…

Он не договорил и замолчал, продолжая смотреть куда-то за стекло. За окном давно стемнело, и теперь там отражалась лишь освещенная столовая да силуэты сидящих за столом людей.

Никифор перестал собирать пустую посуду и внимательно посмотрел на гостя. Затем подошел ближе и остановился рядом.

— Вы недооцениваете своего батюшку, — мягко сообщил домовой после паузы. — Он не позволит ей уйти за грань словно обычной человечке.

Роман поднял на него взгляд и слегка кивнул.

— Вы знаете, кто ваш отец? — тихо осведомился Морозов.

Воевода спросил об этом спокойно и без нажима. Парень посмотрел на него и снова кивнул.

— И как давно знаете? — уточнил я.

Роман ненадолго задумался. Он опустил взгляд на столешницу и слегка нахмурился, словно пытался собрать воедино воспоминания, которые с годами успели потускнеть.

— Когда я был маленьким, то понимал, что он волшебный, — наконец произнес парень и на его губах мелькнула слабая улыбка. — Тогда мне это казалось совершенно обычным. Я просто знал, что папенька отличается от других людей. И никогда не задумывался почему. Но я видел как он иногда светится.

— Светится? — переспросил я.

— Я видел его сияние, — признался Роман. — Папенька умел успокаивать людей одним своим присутствием. Когда рядом кто-то злился, вокруг отца образовывалось свечение.

Губов пожал плечами и продолжил:

— Когда кто-нибудь начинал сердиться или повышал голос, папеньку словно окутывал светлый ореол. Не яркий, а такой…

Он замялся, словно подбирая слова, а затем продолжил:

— Его трудно описать. Просто всем вдруг становилось спокойнее. Даже воздух будто менялся.

— Дети умеют видеть то, что взрослым недоступно, — с усмешкой пояснил Никифор. — Их разум способен принимать чудеса без сомнений и страха. Ребёнок не станет спорить с тем, что увидел собственными глазами. Не примется искать подвох и не будет придумывать объяснений тому, что кажется невозможным. Он просто принимает мир таким, какой он есть. Но взрослея люди начинают размышлять, сомневаться, думать, выгадывать. Они всё реже слушают сердце и всё чаще доверяют сухому рассудку.

Роман опустил взгляд.

— Выходит, что взрослые не могут видеть чудеса? — с тоской спросил он.

Вопрос прозвучал неожиданно искренне. Будто речь шла не о чём-то по-настоящему важном для него.

Никифор некоторое время молчал, внимательно разглядывая гостя. Потом подошёл ближе, уселся напротив и сложил руки на столе.

— Как вы вспомнили про папеньку? Ведь чуть раньше вы и думать об этом не думали. Считали его обычным человеком.

Роман слегка пожал плечами.

— До приезда в Северск так и было. Я вспомнил обо всем только сегодня.

Он ненадолго замолчал и нахмурился, прислушиваясь к собственной памяти.

— Просто вдруг в голове всплыл образ. Такой яркий, будто всё произошло только вчера.

Гость на мгновение прикрыл глаза.

— Это было много лет назад, когда мы с отцом оказались на площади, — продолжил он. — Там случилась безобразная драка. Люди кричали друг на друга, толкались, кто-то размахивал кулаками. Помню шум, ругань, злые лица. Мне тогда было не по себе.

На губах Романа появилась слабая задумчивая улыбка.

— А потом папенька взял меня за руку и повёл сквозь толпу. Люди расступались перед нами, словно вода перед ладьёй.

Он вновь замолчал, словно увидел перед собой ту самую площадь.

— Некоторые падали на колени и, кажется, тянули к нам руки в молитве…

Последние слова прозвучали почти растерянно.

— Тогда мне это не казалось странным. Я был ребёнком и воспринимал происходящее как нечто совершенно естественное.

Марина побледнела так резко, что это заметили даже те, кто не особенно следил за её реакцией. Сестра невольно осенила себя знаком Всевышнего и замерла, не сводя взгляда с Романа. Потом сестра медленно повернулась ко мне.

Во взгляде её читалось желание получить ответ на вопрос, который она пока не решалась произнести вслух. Сестра явно ожидала пояснений. Однако я лишь едва заметно покачал головой. Сейчас было не время.

Роман говорил искренне и не пытался никого впечатлить. Он просто делился воспоминанием, которое неожиданно всплыло из глубин памяти. Прерывать его расспросами или объяснениями мне совершенно не хотелось.

Марина заметила мой жест и поджала губы, но настаивать не стала.

В столовой повисла тишина. Роман сидел, опустив взгляд на столешницу, задумчиво водя пальцами по краю блюдца. Он явно не до конца понимал, что именно сейчас рассказал. Для него это было воспоминание детства. Странное, яркое, немного пугающее, но всё же детское.

Для нас же оно прозвучало совсем иначе.

— И после того случая вы больше не видели ничего подобного? — уточнил Морозов.

Роман медленно покачал головой.

— Нет. Или… не помню. Может быть и видел, но потом забыл. Детская память устроена странно, Владимир Васильевич. Она может годами хранить какую-нибудь полную ерунду, вроде вкуса карамели или цвета пуговицы на чужом сюртуке, но легко выбросить то, что взрослый назвал бы важным.

— А вы кому-нибудь это рассказывали? — осторожно спросила Вера Романовна.

Гость неловко усмехнулся.

— Матушке, наверное. В детстве я обо всём рассказывал матушке. Она всегда умела слушать так, что после разговора становилось спокойно.

Стоявший с блюдом у буфета Никифор негромко хмыкнул.

— Мудрая женщина.

— Очень, — просто ответил Роман.

Я взглянул в окно, и вдруг увидел в отражении Романа Победовича, чуть растерянного, непривычно тихого, будто Северск за один день вытянул из него не только воспоминания, но и что-то такое, что он долго прятал даже от себя.

— Выходит, я всё это время знал, — произнёс он наконец. — Просто… не придавал этому значения, списывая на богатое воображение.

Фраза прозвучала немного нелепо, но никто не улыбнулся.

— Северск такое умеет, — произнес Морозов и откинулся на спинку кресла.

— Что именно? — живо уточнил у него Губов.

— Напоминать людям то, о чём они предпочли забыть, — спокойно, почти буднично пояснил воевода. Но я заметил, как на мгновение потемнел его взгляд.

Никифор поставил блюдо на край стола, хотя убирать, по сути, было уже нечего. Подошёл ближе к гостю:

— Вам не стоит пугаться своих воспоминаний, — произнес он без особой ворчливости.

Роман удивлённо взглянул на домового.

— Почему?

— Потому что память — она как чердак. Там всякого добра навалено. Есть нужное, а есть такое, что давно пора выбросить, да только рука не поднимается. Но если уж сундук сам открылся, значит, в нём что-то важное лежит.

Роман слабо улыбнулся.

— Значит, это нормально?

— У нас и не такое нормально, — заверил его домовой. — Уж вам-то не знать.

Марина посмотрела на меня, и я заметил, как тревога в ее взгляде сменяется на любопытство. Она по-прежнему хотела объяснений, но теперь, кажется, понимала, что объяснения будут не сейчас и не при всех.

Я благодарно кивнул ей.

Сестра едва заметно вздохнула и взяла кусочек слойки.

— Получается, вы в детстве видели чудеса, а потом решили, что это были обычные семейные особенности? — произнесла она уже спокойнее,

Роман смущённо повёл плечом.

— В детстве у всех семьи кажутся обычными.

— Не у всех, — заметил я.

— Ну… — он задумался, а потом всё же признал: — Возможно, моя была чуть необычнее.

Морозов приподнял бровь:

— Чуть? — уточнил он, стараясь держать тон спокойным. Но получалось у него это неважно.

Роман Победович вдруг посмотрел на него с прежней, уже почти знакомой обидчивой важностью.

— Владимир Васильевич, вежливый человек в такой ситуации сказал бы именно «чуть».

— Я не вежливый человек, — парировал Морозов

— Это многое объясняет, — вздохнул Губов.

От этих слов домовой фыркнул, поспешно отвернулся к буфету и принялся очень старательно переставлять тарелки, хотя все прекрасно понимали, что тарелки ни в какой перестановке не нуждались. Я же вдруг почувствовал, как окончательно отступает тревога.

Потому что сейчас за столом сидел не сын древнего существа. А молодой человек, который только что вспомнил, что в детстве видел мир куда ярче, чем позволял себе помнить взрослым. И почему-то мне стало его жаль. Потому что я очень хорошо понимал, что значит однажды узнать, что твоя жизнь устроена совсем не так, как ты привык думать.

— Думаю, вам стоит поговорить с отцом, — едва слышно произнес я. — Не сегодня, если не готовы. Но поговорить все же надо.

Гость задумался. На лице его мелькнуло упрямство, которое быстро сменилось растерянностью. Это выражение я уже видел у зелёной калитки Инги, когда он одновременно хотел сделать шаг вперёд и боялся, что его не поймут.

— Он сам расскажет, если сочтёт нужным, — наконец произнёс Роман.

— Возможно, — согласился я. — Но иногда родителям тоже нужно, чтобы их спросили.

Губов промолчал. Только посмотрел в сторону двери, за которой недавно скрылись его мать и отец.

— Папенька всегда казался мне очень спокойным человеком, — тихо произнес он после паузы.

Он провёл ладонью по лицу и продолжил:

— И только сейчас я вдруг подумал, что может быть, он просто очень давно устал.

— Может быть, — ответил я. — Но усталость не делает человека слабым.

Роман посмотрел на меня.

— А что делает?

Я задумался.

Вопрос был слишком серьёзным для позднего вечера, полного пирогов, отваров и беличьего негодования под столом. И уже хотел было ответить, но в этот момент Мурзик всё-таки выбрался из-под стола. Он взобрался на свободный стул, уселся, распушив хвост, и посмотрел на нас так строго, словно счёл человеческие разговоры чрезмерно затянувшимися.

— Правильно, — оживился Никифор. — Утро вечера мудренее.

Он решительно взял стоявший на столе заварник, обвел взглядом сидевших за столом и поинтересовался:

— Кому ещё отвара?

Роман вдруг улыбнулся.

— Мне, пожалуй. Совсем немного.

— Вот это дело, — одобрил Никифор, подливая янтарного напитка в чашку гостя. — От хорошего отвара мысли на место встают.

Я смотрел на это, и впервые за весь день мне показалось, что всё происходящее, каким бы странным оно ни было, постепенно встанет на свои места.