Разговор про Губова прервался так же внезапно, как и начался. Инга плавно увела тему на обсуждение новостей Северска, и я сам не заметил, как расслабился и откинулся на спинку кресла.

— Однако, — негромко хмыкнул воевода, отставив чашку и с удивлением глядя за окно.

— Что такое? — спросил я и выглянул в сад. И едва рот не открыл от удивления. Дождь давно закончился. За окном уже начали собираться сумерки. А на улицах загорелись фонари, отбрасывая длинные тени. Мне же показалось, что мы находимся в гостиной дома Инги едва ли дольше получаса.

— До чего незаметно пролетело время, — пробормотал я.

Хозяйка дома улыбнулась.

— Наверное, это потому, что компания хорошая, — ответила она.

Я допил отвар и поставил на стол пустую чашку. Встал на ноги:

— Нам пора. А то скоро домашние объявят нас в розыск.

Инга кивнула:

— Я провожу вас.

Она поднялась с кресла, поправила подол платья и пошла к выходу. Мы последовали за ней. У двери, мы попрощались и вышли на крыльцо. Направились в сторону припаркованной машины.

— Интересно вышло, — задумчиво произнес я, когда мы подошли к авто. — Не припомню, чтобы в последний раз так засиделся в гостях.

Морозов хитро улыбнулся, открыл дверь и сел за руль. Завел двигатель, и авто мягко тронулось, выезжая на дорогу.

Некоторое время мы молчали. Я сидел, откинувшись на спинку кресла и глядя в окно, и думал о беседе с Ингой. И о ее словах, что Губов расскажет все сам.

— О чем задумались, мастер-князь?

Голос Морозова вырвал меня из раздумий.

— О разговоре, — ответил я. — О том, как Инга умеет доносить информацию так, что ты невольно веришь ее словам. И спорить с ней уже совсем не хочется.

Морозов хмыкнул.

— Полезное умение, — ответил он. — Особенно если человек с его помощью не вред причиняет, а наоборот, у людей в голове порядок наводит.

Я невольно улыбнулся.

— Вы сейчас говорите почти как Молчанов.

— Не дай Всевышний, — поспешно произнёс Морозов и осенил себя охранным знаком.

Я рассмеялся, и от этого стало ещё легче.

За городом дорога пошла вдоль тёмного леса. Деревья по обе стороны стояли плотной стеной, и между стволами уже сгущалась ночь. После дождя от земли поднимался тонкий туман. Он лежал низко, цеплялся за канавы и корни, будто лес не хотел отпускать остатки дня. Где-то вдалеке, в глубине чащи, крикнула ночная птица.

— Вы ведь тоже поверили Инге? — уточнил я. — По поводу Губова?

Воевода некоторое время молчал, глядя на дорогу. Свет фар выхватывал из темноты мокрые ветви, серую ленту дороги, на которой блестели редкие лужи.

— Я поверил не Инге, — ответил он после паузы. — А тому, что она его не испугалась.

Воевода чуть сбавил скорость, проезжая поворот и продолжил:

— Несмотря на девический вид, Инга давно на свете живет. И прекрасно умеет видеть людей. Да и нелюдей тоже. Если бы в Губове было что-то дурное, она бы не стала поить его чаем и кормить пирогом.

— А если она вдруг ошиблась?

Морозов повернулся и посмотрел на меня с таким выражением, будто я спросил, можно ли зимой выйти в лес босиком.

— Тогда пирог был бы с особыми травами, — ответил он.

— Чтобы успокоить? — полюбопытствовал я.

Морозов кивнул:

— Можно и так сказать. Инга неплохая травница, и прекрасно знает, какие травы могут парализовать такого гостя.

— Судя по словам Молчанова, Губов очень силен, — с сомнением покачал головой я. — Даже в этой своей форме.

— Может, и так, — не стал спорить Морозов. — Только неуязвимых нет. Если из ран даже древнего существа течет кровь, значит, его можно убить. А уж обездвижить еще проще. Смог же старший народ подчинить Древних и заточить их в темницы.

Я покачал головой, но улыбку сдержать не смог.

Машина вскоре выехала на подъездную дорогу к поместью. Впереди за стволами деревьев, уже виднелись теплые огни дома. На крыльце горел фонарь, отражаясь на покрытых каплями перилах. Автомобиль остановился у особняка, Морозов заглушил двигатель, но несколько секунд мы оба не торопились выходить.

— Свет в гостиной горит, — задумчиво произнес Морозов:

— Значит, нас ждут, — ответил я, открыл дверь и выбрался из салона. Зябко поежился: ночной воздух был свежим. Где-то в стороне, у калитки тихо звякнула цепь. Из-за кустов донёсся короткий шорох.

Мы поднялись по ступенькам, я остановился на террасе, протянул было руку к двери, но створка открылась ещё до того, как я успел коснуться ручки.

— Вернулися, — буркнул стоявший на пороге Никифор. — Добро пожаловать домой. Ужин почти готов. Отвар только настоялся, а пирог пока еще целый

Он склонился в поклоне, больше похожим на шутовской. А затем выпрямился, и я заметил на его губах лукавую улыбку.

— Как поживает Инга? — склонив голову, уточнил он.

— Хорошо, — осторожно ответил я, внимательно глядя на Никифора. — А откуда ты уже знаешь?

Тот только фыркнул и гордо заявил:

— Домовые многое знают.

Морозов за моей спиной тихо хмыкнул. Я обернулся, но воевода уже делал вид, что внимательно рассматривает пол.

— А наши гости вернулись? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я про семейство Губовых.

Никифор на мгновение замер. И этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы странное спокойствие после дома Инги чуть дрогнуло. Как вода в озере, когда по поверхности проходит ветер, но внизу всё равно остаётся тишина.

— Анна Павловна и Роман Победович уже поднялись к себе. Уж больно впечатлила их Инга. Особенно молодого барина. Он настолько впечатлился, что я уж думал, его к ужину придётся ложкой кормить.

— А старший Губов?

Домовой выразительно посмотрел в сторону гостиной.

— Вас ждёт.

Он сказал это без привычного ворчливого оттенка, будто речь шла не о древнем существе, о котором сегодня рассуждал Молчанов, а о госте, который просто решил задержаться после чая.

Я переглянулся с Морозовым, и воевода едва заметно кивнул.

— Ну что ж, — произнёс я. — Похоже, Инга была права. Разговор сам нас дождался.

Домовой прищурился.

— Разговоры — они такие. Их, сколько ни откладывай, всё равно потом догоняют, — философски ответил он, развернулся и направился в сторону кухни. Но на полпути остановился, не оборачиваясь, и добавил:

— Только вы там без глупостей. Чай я свежий поставил. А ежели разговор важный, то на пустой желудок его вести нельзя. Человек тогда либо лишнего скажет, либо вообще не то поймёт.

— Очень мудро, — заметил Морозов.

— А то, — буркнул Никифор и скрылся в кухне.

Из гостиной лился мягкий свет. Камин горел ровно, бросая на стены живые оранжевые отблески. На столике стояли чашки, вазочка с мёдом и тарелка с пирогом, который, вопреки словам Никифора, был уже не совсем целый. Один кусок отсутствовал. Всё было настолько привычно и спокойно, что разговор, к которому я мысленно готовился всю дорогу, вдруг перестал казаться опасным.

Старший Губов сидел в кресле у камина. На коленях гостя лежала раскрытая книга, но по тому, как он держал её, было понятно: читал он без увлечения. Увидев нас, гость повернулся в нашу сторону, улыбнулся.

— Добрый вечер, Николай Арсентьевич, — произнёс он, аккуратно вложил между страниц тонкую закладку и закрыл книгу.

— Добрый.

Я прошел к камину и сел в кресло напротив. Морозов занял место чуть в стороне, ближе к окну. Как всегда, так, чтобы видеть и комнату, и дверь. Видимо, действовал воевода скорее в привычке.

Губов посмотрел на него, затем снова перевёл взгляд на меня, молча ожидая разговора. И на мгновение в гостиной повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, потрескиванием дров, и звоном посуды, который доносился с кухни. И мне почему-то показалось, что Никифор переставлял ее так громко, чтобы мы точно знали: он не подслушивает, а занят исключительно хозяйством.

— Полагаю, после разговора с Молчановым у вас появились вопросы, — произнес наконец Губов.

Я кивнул.

— Тогда, наверное, будет честнее, если я сам скажу то, что вы уже почти поняли.

Гость взял чашку и подержал её в ладонях, будто согревая пальцы. Поднял на меня взгляд. И я отметил, что его глаза совсем не похожие на глаза существа, которое в другом мире могло стоять рядом с богами. Или чудовищами, в зависимости от того, кто рассказывал историю. И от этого, повисшее в комнате напряжение чуть ослабло.

Я откинулся на спинку кресла, взял чашку, сделал глоток. Отвар оказался горячим, терпким, с лёгким привкусом смородинового листа. Видимо, Никифор всё-таки решил, что важные разговоры требуют особого сопровождения.

Губов снова посмотрел на огонь.

— Когда-то у меня было другое имя, — начал он. — Да и жизнь совсем иная.

В камине треснуло полено. Искры поднялись в воздух и быстро погасли.

— Не буду скрывать, я был не лучшим представителем своего народа, — рассеянно продолжил гость…

Фраза прозвучала спокойно, без попытки оправдаться или той показной тяжести, с которой люди иногда признают свои ошибки, заранее ожидая сочувствия или прощения. Гость просто сказал это как факт. И оттого признание показалось мне куда серьёзнее.

— Удобное оправдание, — заметил Морозов.

Губов чуть повернул голову в его сторону и слабо улыбнулся.

— Да. Вы правы. Слишком удобное. Но некоторые вещи лучше не пересказывать за вечерним чаем, тем более в чужом доме.

С кухни послышалось недовольное покашливание. А затем что-то глухо звякнуло, словно Никифор поставил чашку чуть резче, чем требовалось. Губов услышал это и улыбнулся уже теплее.

— Прошу прощения. В гостеприимном доме.

Звуков с кухни больше не доносилось. Видимо, поправка была принята.

Я сделал ещё один глоток отвара и поставил чашку на блюдце.

— Там всё было иначе, — продолжил Губов. — Другие правила. Да и понимания о справедливости тоже разнятся со здешними.

Он помолчал. Пламя мягко отражалось в его глазах, но сейчас эти отблески не делали его страшнее. Скорее наоборот, подчёркивали усталость собеседника.

Морозов чуть подался вперёд, положив ладони на подлокотники.

— Поэтому вас боятся и помнят?

— Старший народ вообще хорошо помнит тех, кого боится. Даже если бояться уже давно нечего.

— А вы…

Я недоговорил, но он кивнул, понимая, что понял, что я имел в виду. Ненадолго замолчал, словно взвешивая ответ.

— Сила никуда не исчезает полностью, Николай Арсентьевич, — ответил он после паузы. — Можно отказаться от имени, прежних привычек, и даже от старых путей. Научиться жить иначе. Но то, чем ты был, всё равно остаётся внутри. Как шрам. Не болит каждый день, но не отпускает, не дает забыть о том, кто ты есть.

Я невольно опустил взгляд на его вполне обычные, человеческие ладони. На безымянном пальце правой руки блестело кольцо. На запястье билась тонкая жила. У основания большого пальца была видна едва заметная старая светлая полоска шрама. Это были руки человека, который мог держать чашку, или помогать жене нести вещи после совместного похода в лавку.

— Вы боитесь себя? — неожиданно спросил я.

Губов чуть улыбнулся.

— Хороший вопрос.

Он покрутил чашку между ладонями.

— Раньше не боялся. И пожалуй, именно в этом была главная беда.

В комнате снова стало тихо. Даже Никифор перестал притворяться занятым.

— А сейчас? — негромко уточнил Морозов.

Губов посмотрел на него.

— Теперь я слишком хорошо знаю цену своим ошибкам, чтобы относиться к себе беспечно.

— Молчанов считает, что у каждого из Первых есть своё начало, — сказал я. — То, чем он питается. Это и делает его сильнее.

Губов прикрыл глаза и тихо усмехнулся.

— Ваш помощник очень много знает про нас.

— Он не мой помощник, — начал было я, но Губов меня перебил:

— Может быть, он и не числится в вашем штате, мастер-князь, но он очень ратует за княжество. И помогает вам, потому что хочет, чтобы вы остались управленцем. Но Молчанов прав: Да, у каждого из нас есть своё начало. Сила не возникает из пустоты. Она всегда основывается на каком-то чувстве. Страх, голод, зависть, боль, желание владеть тем, что не принадлежит тебе.

Я поежился, вспомнив слова Молчанова о Кощее, Лихе и Горыныче. В кабинете фонда всё это звучало почти как легенда. Здесь же у камина, в обычной гостиной, рядом с пирогом и чашками, стало звучать куда более жутко. Потому что легенда вдруг получила человеческий голос.

— А ваше? — спросил я.

Губов смежил веки. Казалось, он пытался вспомнить, какой источник его питал. По его лицу прокатилась странная судорога, словно кожа натянулась на костях, показав длинные корни зубов, глубину глазных впадин, острые углы челюсти. Когда мужчина распахнул глаза, я почти ожидал увидеть в них золотые блики. Но они оказались обычными, человеческими.

— Злоба, — просто ответил он.

Слово прозвучало негромко, но в комнате будто стало прохладнее.

Губов посмотрел на огонь.

— В моём мире это называли иначе, — продолжил он. — Более красиво и торжественно. Там вообще любили украшать жестокие вещи красивыми словами. Но суть от этого не менялась.

Он провёл большим пальцем по краю чашки.

— Я долго жил с уверенностью, что сильный имеет право определять судьбу слабого. Просто потому, что так устроен порядок. А потом судьба занесла меня в ваш мир. И здесь многое поменялось.

Он едва заметно улыбнулся и продолжил:

— Люди — удивительные существа. Невероятно хрупкие, нелогичные, безумно упрямые. Они могут бояться тебя до дрожи, а через минуту спорить о какой-нибудь мелочи так, будто человек последний день на свете живет. Сперва это раздражало. Потом забавляло. А затем я вдруг понял, что они живут гораздо честнее многих из тех, кого я знал раньше.

Я молчал.

— Не все, разумеется, — добавил он. — Люди тоже умеют быть страшными. Но в них есть удивительная способность придавать смысл простым мелким бытовым вещам. Завтраку, семейному спору, письму от сына, цветам на подоконнике. Даже пирогу, который зорко охраняет домовой.

— Пирог действительно важен, — донеслось из кухни. И я невольно улыбнулся. Напряжение снова немного отступило.

— И вы решили отказаться от прошлого ради таких вот мелких радостей? — с едва заметной усмешкой уточнил Морозов.

— Путь к исправлению иногда начинается с куда более простых вещей, чем принято думать, — спокойно ответил Губов и покосился в сторону лестницы. — А потом я встретил Анну Павловну.

При имени жены его голос изменился. Стал мягче, теплее. И я сразу понял: именно здесь заканчивалась старая история и начиналась новая.

— Она знала кто вы? — спросил я.

— Со временем узнала, — ответил Губов.

— И как же она отреагировала? — полюбопытствовал воевода.

Гость задумчиво улыбнулся.

— Она сказала, что у каждого порядочного мужа должны быть недостатки. И что мой, конечно, необычен, но точно не хуже карточных долгов или склонности пить по утрам.

Морозов тихо фыркнул.

— Сильная женщина.

— Очень, — просто ответил Губов. — Сильнее меня в тех вещах, которые действительно имеют значение. С ней я впервые за очень долгое время понял, что можно жить иначе. Просто быть рядом с человеком, который знает о тебе достаточно, чтобы уйти, но всё равно остаётся. Потому что любит.

Слова прозвучали тихо. И почему-то после них мне уже не хотелось задавать ему больше вопросы.

— Я мог бы подняться куда выше, — продолжил Губов. — Но зачем? Чтобы снова оказаться в центре чужих страхов и желаний? Собирать вокруг себя людей, которые смотрят не на тебя, а на твою силу? Мне этого хватило. Теперь мне кажется, что куда большее значение имеет возможность спокойно сесть вечером в гостиной, зная, что наверху спит твоя семья.

Слова прозвучали просто. Без пафоса или попытки понравиться. Именно поэтому я поверил им сразу.

— Зачем же вы приехали в Северск, — уточнил Морозов.

— Не я выбрал Северск, — покачал головой Губов.

— А кто?

Гость улыбнулся.

— Семья. Анна Павловна хотела приехать. А Роман… Он, конечно, сначала делал вид, что это величайшее испытание в его жизни. Северск представлялся ему чем-то вроде ссылки, и наказанием за чужие грехи. Но здесь я заметил, как он изменился. Да и к вашему краю относится уже… по-другому.

Губов вздохнул и пожал плечами:

— Сын словно ожил, — продолжил он. — Сейчас я вижу в нем настоящего человека. Того, кем он должен был вырасти от нашего с Анной воспитания. Я полюбил этого мальчишку с самого первого взгляда. И не смог быть с ним жестоким. Отчего-то верил, что он сумеет найти свой путь без всего этого.

Я вспомнил Романа Победовича. То, как он ухватился за возможность быть нужным. Как возился с пирожками, стоя у зелёной калитки Инги. Как краснел, спорил, обижался.

— Ему здесь легче дышать, — пробормотал я.

— Он будет это отрицать. Станет уверять, что задержался в этом крае случайно. Конечно, человек его воспитания не может всерьёз обосноваться в месте, где вместо приличного салона есть трактир, а лешие спорят с чиновниками. Он слишком долго жил там, где все точно знали, каким ему следует быть. Здесь же никто не знает. И потому у него появился шанс понять самому.

Я откинулся на спинку кресла.

Эта мысль показалась мне неожиданно правильной. Северск вообще странно действовал на людей. Заставлял наконец-то перестать изображать из себя того, кем они никогда не были. Возможно, именно поэтому я сам так быстро перестал чувствовать себя здесь чужим.

— Я вам благодарен, — продолжил Губов.

— За что? — невольно нахмурился я.

— Вы оставили нас своими гостями. Ведь именно поэтому не торопились домой, позволили нам с семьей побыть здесь одним. Если бы вы послушали Молчанова, то поторопились бы избавиться от моего присутствия.

— Вы наши гости, — весомо заявил я. — И Роман для Северска стал почти своим.

— Я знаю про похищение, — вдруг спокойно сказал Побед.

— И что вы об этом думаете? — осведомился Морозов с показным спокойствием.

— Если бы ему навредили, то все закончилось бы скверно, — не меняя тона, ответил Губов и тут же добавил, — Но полагаю, что в нем почуяли силу и именно потому отпустили.

— Он дал клятву не заходить в лес, — добавил я.

— Это легко можно исправить, — отмахнулся гость. — Если понадобиться, я подскажу, как это сделать.

Мы с воеводой переглянулись. Губов понял наши опасения и покачал головой:

— Вам не о чем беспокоиться. Просто я знаю старые законы лучше многих. И каждый из них можно трактовать по-своему.

Из кухни появился Никифор. На подносе был еще один пирог, и я обратил внимание, что пара ломтей уже отсутствовала. Домовой приметил мой взгляд и насупился.

— Я проверял качество.

— Дважды? — уточнил Морозов.

— Качество — дело серьёзное, — возразил Никифор. Воевода прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. Домовой же поставил поднос на стол и строго посмотрел на нас:

— Раз уж поговорили, можно и поесть. А то от бесед о прошлом животы сыты не бывают.

Губов тихо рассмеялся. И этот смех окончательно развеял остатки тревоги. Не потому, что все вопросы исчезли. Просто сейчас, в тёплой гостиной, рядом с камином, под ворчание домового и запах свежего пирога, они уже не казались такими страшными. А человек, который прожил слишком долгую жизнь и, наконец, захотел тишины.

— Главное — вовремя поставить чайник, — добавил Никифор, и в этот раз улыбнулись все.