Я неподвижно сидел в кресле, глядя в окно, вдруг очень ясно вспомнил, как Роман Победович впервые прибыл в Северск. Он показался неприятным, высокомерным дворянином, которому тут явно было не место. Он кривился, глядя по сторонам, морщил нос, говорил громко и надменно. Но с каждым проведенным здесь часом парень менялся. И это становилось заметно лишь со временем. Я вспомнил, как он ограбил ежа и невольно улыбнулся. Затем Роман взялся помогать рубить дрова, потом заявил, что он тут главный. И конечно же поплатился за сказанное. Но все равно остался здесь. Не сбежал, а попытался принять произошедшее. Взять хотя бы его желание как-то изменить Северск и помочь старшему народу. Конечно, нести веру во Всевышнего было глупой идеей. Но сам факт, что Победович не сломался от произошедшего, а пожелал быть полезным — говорил о нем много.

Я все еще считал его забавным и немного нелепым.

Сегодня он растерянно стоял у зелёной калитки, прижимая к груди пакет с пирожками. Я вспомнил, как он смотрел на дом Инги так, будто за этим невысоким забором решалась не просто его судьба, а вообще право быть собой. Как растерялся, увидев мать довольной. Как покраснел, когда Анна Павловна сказала, что у него наконец-то появился вкус. Тогда он был смешным и восторженным. Простым человеком.

А теперь он оказался сыном существа, которое в другом, да и в нашем мире, можно было поставить в один ряд с богами.

— Значит, Роман Победович не опасен? — осторожно спросил я.

Молчанов чуть помедлил, а затем покачал головой:

— Никто не может гарантировать его безобидность. Но сдается мне, что скорее всего нет. Его кровь смешанная, но силы отца в нём не ощущается. Только отзвук. Возможно, поэтому он тянется к местам вроде Северска. Здесь ему легче дышать.

— А в столице?

— В столице таким людям часто тесно, — ответил Молчанов. — Но они редко понимают почему. Думают, что дело в семье, должности, неудачном выборе занятий или невозможности найти свой путь.

Я невольно усмехнулся.

— В случае Романа Победовича всё сразу.

Молчанов улыбнулся:

— Возможно. Быть может именно потому, оказавшись в наших местах, он так рьяно взялся искать себе занятие по душе. Он ощущает себя здесь живее, потому что тут сам воздух напитан силой.

Морозов, до этого молчавший, наконец уточнил:

— А старший Губов? Он давно в этом мире.

— Достаточно давно, — ответил директор фонда. — Во всяком случае куда дольше, чем вы. С его силой и знаниями он мог бы обрести большое влияние в обществе. Но, насколько мне известно, он не захотел получать важную фамилию. Лишь в браке обрел ее через супругу.

— Разве это не странно? — задумчиво произнес Морозов. — Разве такие как он отсиживаются в тени?

— Кто знает? — Молчанов нервно повел плечами. — Быть может для него время бежит иначе. Или он набирается сил.

Я понял, что раньше не видел директора фонда таким встревоженным.

Федя в углу вдруг резко шевельнулся, и мы все не сговариваясь посмотрели в его сторону. Невзрачное растение уже давно оставило горшок позади. Корни у него действительно двигались как тонкие лапки, цепляясь за пол. Цветок застыл у плинтуса, прислушиваясь к едва слышному шороху. Его листья напряженно подрагивали. И когда стало казаться, что цветок просто задумался, он молниеносно метнулся в щель между шкафом и стеной. Там что-то коротко пискнуло. А через несколько секунд Федя показался наружу и вальяжно вернулся в горшок. И выглядел он при этом довольным, если растение может быть таковым. По крайней мере он уже не казался несчастным и страдающим без полива. Федя забрался обратно в горшок, повернул соцветие к нам и довольно щёлкнул лепестками.

Молчанов строго посмотрел на него и покачал головой. Федя отвернулся к окну с видом оскорблённого.

— Вы уверены, что он не съест посетителя? — осторожно уточнил я.

— Если посетитель крупнее его самого — скорее всего, нет. — ответил Молчанов, но голос его был очень уж неуверенным.

— Скорее всего? — переспросил Морозов.

— Федя достаточно воспитанный, чтобы есть посетителей, — сухо сказал Молчанов.

— То есть, вы не уверены? — продолжал настаивать воевода и директор фонда вздохнул:

— Не исключаю такой возможности, — ответил он после паузы.

И от этих слов я посмотрел на Федю уже совсем иначе. Цветок стоял в своём горшке, с самым безобидным видом. Узкие листья невинно тянулись к тусклому свету из-за шторы, соцветие чуть склонилось набок, а зубы спрятались так быстро, что, не видь я всё собственными глазами, решил бы, будто просто переутомился после тяжелого дня и все происходившее в кабинете мне просто почудилось.

— Напомните мне больше не прикасаться к вашим цветам, — сказал я.

— К этому — точно, — согласился Молчанов. — Остальные пока безобидны.

Я удивленно поднял бровь:

— Пока?

— У меня сложная работа, Николай Арсентьевич — вздохнул директор фонда. — Иногда мне приходится держать в кабинете средства психологического давления.

Морозов посмотрел на Федю с одобрением.

— Хорошее средство, — пробормотал он. — Компактное, с виду безопасное, само кормится.

Федя едва заметно повернул соцветие в его сторону. И неожиданно выгнулся и потянулся, как большой ленивый кот.

— Только не хвалите его, — попросил Молчанов. — От этого он может очень возгордиться. И потом начнет привередничать и требовать подавать ему по утрам молоко в блюдце.

— Молоко? — удивился воевода.

— Да, Федя очень уважает этот напиток. Вот только хмелеет от него.

— Понимаем, — хмыкнул я и покачал головой.

Затем снова откинулся на спинку кресла. Нелепая пауза с плотоядным растением немного разрядила царившую в кабинете атмосферу.

— Значит, — медленно произнёс я, возвращаясь к разговору, — старший народ уже знает, кто такой Губов?

— Не все, — ответил Молчанов. — Но слух очень быстро расходится. И самым неприятным в этом является то, что вы пустили Романа в свой дом и считаете своим гостем.

Федя тихо щелкнул лепестками, словно поддерживая эти слова.

Я покосился на него с опаской.

— А Федор сейчас не начнёт давать советы и осуждать меня…

— Не стоит об этом беспокоиться, — поспешно заверил Молчанов. — Он больше по практической части.

— По мышам, — догадался я.

— В том числе, — уклончиво ответил хозяин кабинета.

Я выдохнул и снова посмотрел на директора фонда.

— И кто же вам рассказал про Губова?

— У нас есть… свои информаторы, — уклончиво ответил Молчанов.

Федя вновь заворочался в горшке. На этот раз мне показалось, что он делает это с явным интересом, пытаясь обратить на себя внимание.

Молчанов бросил на цветок предупреждающий взгляд.

— Федя, не вмешивайся.

Цветок обиженно отвернулся к окну, но мне показалось, что соцветие у него осталось чуть повернутым в нашу сторону. Словно бы этот паразит подслушивал и даже не пытался этого скрывать.

— Среди нас еще остались те, кто заточил Кощея и Лихо, — нехотя пояснил Молчанов. — Один из них и почуял в Губове силу.

Я посмотрел на директора фонда. Тот сидел прямо, сложив ладони на столешнице и сцепив пальцы.

— Великолепно, — пробормотал я.

— Я бы выбрал другое слово, — заметил Морозов.

— Я стараюсь держаться в рамках приличий.

Федя опять щёлкнул лепестками.

— А цветок, похоже, нет, — добавил я.

Молчанов посмотрел на него.

— Федя вообще плохо разбирается в приличиях. Он понимает границы горшка и пищевую цепочку, в которой он на вершине, — пояснил он.

— Полезное мировоззрение, — пробормотал Морозов.

Я глубоко вдохнул и вернулся к главной теме дня:

— Выходит, Роман Победович не сможет остаться в Северске?

— Почему? Сперва, к нему будут относиться с недоверием. Но если он докажет, что достоин этого места, все забудут его происхождение. А вот его родителям лучше покинуть ваш дом. И Северск.

Я поднялся и подошёл к окну. Федя настороженно повернул соцветие вслед за мной, И на мгновение я заметил в его позе чисто гастрономический интерес. Но в этот раз плотоядное растение осталось в горшке. Видимо, посетителей крупнее кошки оно всё же считало сложной добычей. Но руки я все же свернул на груди, не решаясь опускать ладони вниз. На всякий случай.

Я посмотрел в окно.

За стеклом Северск жил своим деловым, промокшим после дождя днём. По мостовой проехала телега, оставляя тёмные следы на влажных камнях. У противоположного дома женщина в тёмном платке спорила с лавочником, мальчишка с газетной сумкой перескочил через лужу и едва не врезался в прохожего. Всё было обычно. Слишком обычно для разговора о Первых, старшем народе и необходимости выгнать гостей из собственного дома.

— Вы предлагаете мне попросить Губовых уехать, — не оборачиваясь, произнёс я.

— Да, — ответил Молчанов.

— Потому что кому-то из старших не нравится их присутствие?

— Не кому-то, — поправил меня Молчанов. — Большинству. А это может стать причиной конфликта.

Я повернулся к нему и спокойно произнес:.

— Если я начну выгонять гостей всякий раз, когда кто-то сочтет их неудобными, мой дом очень быстро станет пустым.

Молчанов выдержал мой взгляд:

— Я не говорю о каждом неудобном госте. Я говорю о существе, которое в своём мире стояло на уровне богов

— А я говорю о человеке, который сегодня сидел за столом у Инги и держал чашку так, будто боится пролить чай на скатерть, — ответил я. — И о женщине, которая впервые за долгое время, кажется, просто радовалась, что её семья рядом. И об их сыне, который, возможно, впервые нашёл место, где ему легче дышать.

Молчанов чуть поджал губы.

— Сентиментальность опасна, Николай Арсентьевич, — холодно произнес он.

— А малодушие ещё опаснее. Как и трусость.

Молчанов молчал. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем наконец произнес:

— Это не проявление трусости, мастер-князь. Это снижение рисков. Если старший народ решит, что вы сознательно привечаете угрозу, недоверие может разростись.

— Но Инга спокойно приняла их в своем доме, — парировал я. — Хотя, думаю, она наверняка рассмотрела кто такой Губов.

Молчанов чуть заметно прищурился.

— Инга Сергеевна не является мерилом безопасности для всего Северска.

— Нет, — согласился я. — Но она умеет чувствовать старший народ. И если она не выставила Губовых за калитку, значит, прямой угрозы не увидела.

— Или решила дать им шанс, — тихо произнёс Морозов.

Я посмотрел на него. Воевода с задумчивым взглядом сидел в кресле, положив ладони на подлокотники, и уже не улыбался.

— И это тоже, — признал я.

Молчанов медленно выдохнул.

— Дать шанс существу ранга Первого — это очень красивое решение. Но если оно окажется ошибочным, последствия будут очень тяжелыми, — ответил он, глядя на меня. — И вы должны это понимать.

— Я понимаю.

— Не уверен, — сухо произнес Молчанов.

Я вернулся к креслу, но не сел. Постоял рядом, положив ладонь на спинку.

— Вы ведь не боитесь гнева старшего народа, — ответил я. — Причина в другом.

Директор фонда опустил взгляд на сцепленные пальцы. Потом медленно разжал их.

— Сила первых всегда с чем-то связана, — произнёс он. — С чем-то разрушающим человека или общество. Кащей жадность и жажда нажива. Лихо — несчастья и болезни. Горыныч — огонь и жажда разрушений. Этим они питаются. Эти эмоции делают их сильнее. Но Губов-старший…

— Что с ним?

— Мы не знаем, какое начало он несёт. А если он действительно смог закрепиться здесь и прожить десятилетия, значит, наш мир нашёл для него форму. Но эта форма не обязательно безобидна. И здесь, в Лукоморье, она может легко слететь, обнажив его личину. Я не утверждаю, что Губов-старший враг. Просто хочу донести до вас, что его нельзя воспринимать только как мужа Анны Павловны. Он слишком силён по происхождению.

— И при этом за все эти годы не устроил катастрофу, — заметил я.

— Или устроил, просто мы пока не связали с ним эту катастрофу, — поправил Молчанов.

В кабинете снова стало тихо. Потому что возразить было нечем.

Я вспомнил старшего Губова в беседке. Как он положил ладонь на плечо жены. Как она неожиданно зарделась. Как он тихо сказал, что рад быть здесь всей семьёй. В нём было столько человеческого, что подозревать его в чём-то чудовищном казалось почти неприличным.

— Все мы не те, кем желали или желаем казаться, — ответил я после паузы. — Я хороший тому пример. Да и Владимир Васильевич тоже. И его приняли в Северске, несмотря на биографию и прошлое.

Морозов чуть заметно повернул голову в мою сторону. Выражение его лица практически не изменилось, но взгляд на миг стал другим. Чуть менее колючим.

— Не уверен, что меня приняли, — произнёс он сухо. — Скорее смирились с моим существованием.

— Здесь есть одна небольшая разница, — возразил Молчанов, проигнорировав слова воеводы. — Прошлое Владимира Васильевича мы знаем хотя бы частично. А с Губовым-старшим мы имеем дело вслепую.

— У него есть жена, которая его любит. Сын, который вырос… относительно нормальным. Мы знаем о нем не так мало.

Молчанов посмотрел на меня так, будто я вместо аргумента положил на стол пирожок.

— Николай Арсентьевич…

— Я понимаю, — сказал я. — Это не доказательство безопасности. Но и ваши страхи — не доказательство угрозы.

В кабинете опять стало тихо. Федя чуть шевельнул листьями, будто собирался поддержать одну из сторон, но Молчанов, даже не глядя на него, очень отчетливо произнёс:

— Си-деть!

И к моему удивлению, цветок послушно замер.

— Хорошо, — сказал наконец хозяин кабинета, глядя на меня. — Допустим, вы оставляете Губовых в гостях. Что дальше?

Я улыбнулся и пожал плечами:

— Посмотрим.

— Может быть, он как-то связан с предстоящей экспедицией, — напомнил директор фонда.

— И тогда, это быстро вскроется, и у нас будет причина выставить его из княжества, — ответил я. — Вы сами сказали, что здесь он не так силен, как в родном мире. А вся его сила перед старшим народом держится исключительно на страхе. Но в одном вы правы.

Молчанов удивленно поднял бровь:

— И в чем же, позвольте полюбопытствовать.

— Нужно будет поговорить с ним за чашкой чая, — ответил я. — Как сказала ваша подчиненная: в Северске за чашкой чая можно быстро найти общий язык.

Морозов тихо хмыкнул.

— Смелое решение, мастер-князь, — произнес он.

Молчанов посмотрел на меня так, будто пытался понять, где заканчивается моя ирония и начинается упрямство. Видимо, граница была неочевидной. Впрочем, я и сам не до конца её видел.

В кабинете повисло неловкое молчание, которое прервал стук в дверь.

— Войдите, — произнёс директор фонда.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул молодой служащий, которого мы видели в холле. Он держал в руках папку и выглядел так, будто очень надеялся, что его появление не станет причиной нового разговора, в котором он окажется виноват уже по факту присутствия.

— Инженер Сухарев просил передать, что ему нужно ещё несколько минут, — торопливо начал он. — Он нашёл схему дренажных канав, но теперь ищет пояснительную записку к ней.

Молчанов медленно вздохнул и прикрыл глаза.

— Конечно, пусть ищет.

— Он сказал, что без пояснительной записки жители могут неправильно понять уклон, — продолжал пояснять паренек.

— Я понял, — терпеливо ответил хозяин кабинета, но я видел, как тяжело ему давалось держать себя в руках.

Парнишка видимо тоже это заметил. Быстро кивнул и скрылся за дверью. Молчанов же взглянул на нас:

— Прошу меня простить, мастера, — произнес он. — У меня еще много дел.

— Да, конечно, я все понимаю, — ответил я. — До встречи.

— До встречи, мастер-князь, — ответил директор фонда и мы направились к выходу. Федя проводил нас недовольным щелчком зубов. И почему-то мне показалось, что даже плотоядный цветок понимает, что сегодня у нас впереди еще множество сюрпризов.