— Я вам утку с медом обещал не для того, чтобы вы по лесам до полуночи ходили, — проворчал Никифор. — Еще немного, и пришлось бы подавать угольки с картошкой. Тоже, конечно, еда. Только благодарить за такое никто бы не стал.

В столовой впрямь пахло так, что спорить с домовым никому не хотелось.

Морозов сел за стол, осторожно придерживая раненое плечо, но стоило Никифору положить перед ним щедрую порцию, как воевода сразу заметно оживился. Я только теперь понял, насколько сильно проголодался. До этого усталость заглушала все остальные ощущения, но первый же кусок горячего мяса словно вернул меня к жизни. Утка оказалась мягкой и сочной, медовая корочка слегка хрустела, а сладость в ней едва заметно оттенялась перцем и чем-то терпким, знакомым, но так и не узнанным мною.

— Вкусно, — честно признал я.

Никифор, стоявший у стола с таким видом, будто совершенно случайно оказался рядом и нисколько не ожидал похвалы, фыркнул.

— Еще бы невкусно. Я ее с полудня готовил. Пока одни по княжеству носятся и неприятности собирают, другие нормальной работой заняты.

— Нормальной работой он называет попытку закормить князя до полной неподвижности, — заметила Марина.

Она сидела напротив меня и с явным удовольствием наблюдала, как Никифор подкладывает мне еще один кусок, не спрашивая, нужен ли он. Сестра уже успела переодеться в домашнее платье, собрала волосы на затылке и теперь выглядела спокойной, почти беззаботной. Только внимательный взгляд время от времени задерживался на мне и Морозове, словно она до сих пор проверяла, действительно ли мы вернулись целыми.

— Князю полезно иногда посидеть на одном месте, — невозмутимо ответил домовой. — Может, хоть тогда княжество поживет спокойно.

— Вы переоцениваете возможности утки, Никифор, — сказал я.

Марина тихо рассмеялась, и от этого простого, привычного звука мне стало особенно хорошо. Еще несколько часов назад я не был уверен, что снова увижу этот стол, теплый свет лампы, знакомые стены и сестру, которая спорит с домовым так спокойно, будто никаких лесов, схваток и смертельной опасности в нашей жизни вовсе не существовало.

Я посмотрел на нее внимательнее.

Марина поймала мой взгляд и вопросительно приподняла бровь.

— Что?

— Ничего, — ответил я. — Просто смотрю.

— Лучше ешь. Иначе Никифор решит, что ты заболел, и начнет лечить.

— Я и без того собирался накормить его бульоном, — немедленно сообщил домовой. — Для крепости.

— Вот видишь, — сказала сестра. — Я тебя предупредила.

Я улыбнулся и снова взялся за вилку. За столом было тепло, тихо и удивительно спокойно. Вера Романовна сидела по правую руку от Марины. Она почти не вмешивалась в разговор, только иногда улыбалась и отвечала на замечания Никифора, когда тот начинал настаивать, что ей тоже следует взять добавку. Волосы девушки мягко лежали на плечах, в свете лампы отливая темным блеском. Она выглядела уставшей, но это была обычная человеческая усталость после тяжелого дня, а не то напряжение, которое еще недавно читалось в ее лице.

Я задержал на ней взгляд дольше, чем собирался.

И почти сразу вспомнил схватку.

Все случилось неожиданно. И я действительно подумал, что выбраться уже не получится. В такие минуты, наверное, человек должен вспоминать нечто важное. Родных. Дом. Незавершенные дела. Долги перед княжеством.

Я тоже успел подумать обо всем этом.

Но среди отчаяния я вдруг совершенно ясно вспомнил Веру Романовну.

И подумал о том, что стоило подарить ей цветы.

Эта мысль была настолько простой и неуместной, что тогда я сам почти удивился. Вокруг происходило нечто, способное в любую секунду оборвать мою жизнь, Морозов сдерживал противника, а я думал о букете. Просто представил, как Вера берет цветы, осторожно касается лепестков и улыбается.

Теперь, сидя за столом напротив нее, я почувствовал, как к лицу приливает тепло.

Я поспешно опустил взгляд в тарелку и принялся слишком старательно разрезать кусок утки. Нож скользнул по корочке и тихо звякнул о фарфор. Мне вдруг стало неловко от собственных мыслей, почти по-мальчишески неловко, словно кто-то мог заглянуть мне в голову и узнать, о чем именно я вспомнил.

Никифор поставил рядом со мной соусник и подозрительно прищурился.

— Вы чего покраснели, княже?

— Жарковато, — не поднимая взгляда, ответил я. Домовой посмотрел на приоткрытое окно, но спорить не стал.

Я еще несколько мгновений смотрел в тарелку, уговаривая себя выбросить эту глупость из головы про цветы и девушку. Мысль, пришедшая в минуту, когда погибель была слишком близко. Наверное, это можно было списать на страх, на потрясение, на желание ухватиться за что-нибудь светлое и мирное.

Только оправдание показалось мне слишком удобным.

Я медленно отложил нож.

Нет, вспомнить о Вере Романовне меня заставил вовсе не страх. И не близость смерти придумала это желание. Наоборот, именно в тот миг, когда все лишнее перестало иметь значение, сердце выбрало то, что было для него важно.

Я подумал о ней не случайно. И цветы захотел подарить не потому, что испугался или потерял голову. Это желание было искренним. Осознав это, я почти сразу одернул себя за прежнее смущение. Глупо было стыдиться того, что в страшную минуту мне захотелось порадовать хорошего, близкого человека. Куда хуже было бы вовсе ни о ком не вспомнить.

Я осторожно поднял взгляд.

— Николай Арсеньевич, с вами все хорошо? — спросила Вера Романовна, которая в этот же момент посмотрела на меня.

— Теперь уже да, — ответил я и добавил с серьезностью, достойной заседания Совета. — Утка очень хорошая.

Соколова тепло мне улыбнулась и вернулась к трапезе. И я почему-то сразу решил, что цветы и впрямь стоит подарить.

На этот раз от этой мысли мне уже не стало неловко. Я спокойно доел утку, чувствуя тепло дома, слушая тихий разговор сестры и Веры Романовны и впервые за весь день позволяя себе не думать о том, что еще могло скрываться за темными окнами.

Иногда после схватки человеку действительно нужно совсем немного: горячий ужин, родной дом, близкие за одним столом и желание подарить цветы девушке, о которой он вспомнил на границе между жизнью и смертью.

Ужин прошел удивительно тихо. Морозов, несмотря на усталость, честно съел две порции, а потом похвалил ужин, отчего Никифор лишь недовольно фыркнул и заявил, что ничего особенного сегодня не приготовил.

— Неужто вчера было по-другому, — отмахнулся он.

Вера Романовна поднялась, откладывая салфетку.

— Спасибо за ужин. Но мне надо проверить нашего гостя, — сказала она, напоминая, что наверху у нас раненый.

Сестра тотчас вскочила на ноги и заявила:

— И мне пора. Надо отдохнуть перед ночной сменой.

Никифор одобрительно кивнул и принялся собирать посуду со стола.

Морозов отправился к себе, сославшись на то, что перевязанное плечо неожиданно заныло. Анна Павловна с сыном тоже ушли к себе. При этом было очевидно, что женщина немного нервничает.

Мне же отчего-то не сиделось. Слишком длинным выдался этот день. Слишком многое произошло.

Я тихо вышел на веранду, прикрыв за собой дверь, и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. После тепла дома он показался удивительно свежим.

Где-то неподалеку стрекотали кузнечики. Легкий ветерок лениво перебирал листву старых яблонь, а над двором висела луна, серебря дорожки и клумбы мягким светом.

Я уже собирался спуститься во двор, когда заметил в дальнем углу веранды знакомый огонек. Он то разгорался ярче, то почти угасал. Стало ясно, что это трубка.

Митрич сидел в старом кресле, почти полностью скрытый густой тенью. Только огонек тлеющих трав время от времени освещал его спокойное лицо. Старый леший, казалось, совершенно не удивился моему появлению.

— Не спится, княже? — негромко спросил он, выпуская в ночной воздух тонкую струйку ароматного дыма.

Я улыбнулся и подошел ближе.

— Вам тоже.

Митрич тихо хмыкнул.

— Нам, старикам, сон уже не так нужен. Его и без того много накопилось.

Я остановился рядом с перилами, опершись на них ладонями. Несколько мгновений мы просто молчали.

Почему-то рядом со старым лешим эта тишина не казалась неловкой. Наоборот, она была удивительно правильной. Наконец я повернул голову к своему собеседнику.

— Почему вы не присоединились к нам за ужином?

Митрич не сразу ответил. Он неторопливо выбил трубку о каблук сапога, снова набил ее душистым сбором, раскурил и лишь после этого спокойно произнес:

— Не захотел тревожить хозяина дома.

Я вопросительно посмотрел на него. Старый леший едва заметно улыбнулся.

— Домовой никогда не покажет слабости. Будет улыбаться, угощать, заботиться, ворчать, ежели положено. Только вы ведь и сами заметили, как он сегодня устал.

Я невольно вспомнил лицо Никифора. Он и впрямь выглядел куда бледнее обычного.

— Думаете, дело только в заботах? — спросил я.

— Не только, — покачал головой Митрич. — Для человека это просто большой дом. Для домового каждая его доска, каждая балка, каждая ступенька — часть его самого. Всё, что происходит под этой крышей, он ощущает куда сильнее любого из вас.

Леший поднял палец, указывая на второй этаж:

— Сейчас наверху лежит Иволгин.

Он произнес имя молодого лешего с неожиданной мягкостью.

— Молодой, горячий, упрямый. Но при этом сильный. Очень сильный. Именно потому я и принял его как равного соседа. Знаю, что однажды он станет хозяином всего леса и сдюжит.

Я молча слушал.

— Любой представитель старшего народа несет с собой собственную силу, — продолжил Митрич. — Даже когда спит. Даже когда без сознания. Она никуда не исчезает. Она заполняет пространство вокруг себя. Для человеков это почти незаметно. Для домового все иначе. Сейчас в его собственном доме поселилась еще одна старшая душа.

Он задумчиво провел ладонью по деревянному подлокотнику кресла.

— Никифор сейчас всё время держит этот дом в равновесии. Успокаивает стены, печь, потолок, лестницы. Следит, чтобы чужая сила не тревожила его владения. Он справляется. Хорошо справляется. Но дается ему это совсем не легко.

Я медленно кивнул. Теперь многое становилось понятным.

— А если бы вы вошли в дом…

Митрич добродушно усмехнулся.

— Никифору стало бы куда тяжелее.

Он спокойно развел руками.

— Старый леший — это уже не просто гость. Это почти кусочек самого леса. Да еще и не маленький такой кусочек. Один молодой лежит наверху. Второй сидит за столом. Домовой бы, конечно, ничего не сказал. Даже виду не подал бы.

Леший снова затянулся трубкой. Дым медленно поднялся вверх и растворился в прохладном ночном воздухе.

— Не стоит без нужды испытывать друзей, Николай Арсеньевич, — негромко сказал он. — Никифор принял Иволгина как родного. И я сейчас пришел сюда, чтобы проверить как он справляется. Не надо ли помочь.

— И как вы могли бы помочь? — заинтересовался я.

— Забрал бы молодого к себе, — спокойно пояснил старик. — Но моей помощи не требуется. И это славно.

Я посмотрел на темные окна дома. И почему-то именно сейчас я особенно ясно понял, сколько всего держится на плечах старого домового.

Несколько минут мы просто молчали. Митрич неторопливо курил свою неизменную трубку, а сизый дым лениво поднимался вверх, растворяясь в прохладном ночном воздухе. Старый леший выглядел спокойным, словно весь сегодняшний день давно остался позади. Только иногда его взгляд уходил куда-то в сторону темного леса, будто он прислушивался к тому, что было недоступно человеческому слуху.

— Лес сегодня неспокойный, — тихо проговорил Дубов. — Лесовики Иволгина волнуются. Но не станут причинять вред пленникам. Зубов заберет их и спокойно увезет к себе.

— Он справится? — заволновался я, вспомнив о талантах кукловодов.

— Зубову и не с такими приходилось иметь дело, — усмехнулся леший. — Он знает, как управляться с опасными преступниками, даром что натура у него волчья.

Мысли сами собой вернулись к Победу.

— Скажите… вы знаете, где сейчас старший Губов? — спросил я у лешего, но тот лишь покачал головой:

— Нет. Не могу видеть его.

Я удивленно посмотрел на старика. Тот тяжело вздохнул и развел руки в стороны.

— Если древний решил не показываться на глаза, его не увидишь. Ни я, — он слегка постучал трубкой по ладони. — Ни другой леший. Ни водяной. Ни ведьма. Ни почти любое существо старшего народа.

Я невольно нахмурился.

— Настолько силен?

Митрич медленно покачал головой.

— Дело не только в силе. Вы смотрите на него так, словно он один из нас. Очень необычный. Очень древний. Но все-таки свой.

Я внимательно слушал.

— Но это не так. Побед не принадлежит этому миру. Когда-то очень давно он пришел сюда извне. Он иной, княже. Поэтому и правила, по которым живет старший народ, далеко не всегда применимы к нему.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Митрич продолжал говорить спокойно, словно рассказывал о чем-то общеизвестном.

— Мы умеем чувствовать лес.

Он улыбнулся.

— Водяные слышат реки. Домовые — свои дома. Ведьмы чувствуют природу. У каждого народа есть то, что откликается ему. А Побед не откликается никому.

Я долго молчал. Потом рассеянно кивнул.

— Знаешь, почему многие представители старшего народа предпочитают держаться от него подальше? — спросил леший.

Я пожал плечами. Митрич долго смотрел в темноту, прежде чем ответить.

— Потому что чувствуют, что перед ними не просто очень сильное существо. Перед ними тот, кто родился под другим небом. Тот, кого создавали совсем другие законы мироздания. Мы можем прожить тысячи лет, помнить времена, когда человеческих городов еще не существовало, но рядом с ним все равно ощущаем себя… местными.

Он невесело улыбнулся.

— А он — чужой.

Несмотря на это, в голосе старого лешего не было ни страха, ни неприязни.

Лишь глубокое уважение.

— И неспроста даже самые древние представители старшего народа относятся к нему с осторожностью. Просто невозможно до конца понять того, кто пришел из другого мира. А неизвестность всегда заставляет быть осмотрительным.

Я снова посмотрел в темноту леса. Странно, но слова Митрича не принесли тревоги. Скорее наоборот. Если уж старый леший не мог найти Победа, значит, тот действительно не хотел, чтобы его сейчас беспокоили. А уж в том, что на это у древнего были свои причины, я нисколько не сомневался.

И все же мысль о том, что Побед мог уйти совсем, показалась мне нелепой.

Слишком многое удерживало его в этом мире.

Здесь оставалась его супруга. Женщина, которую он любил глубоко, спокойно и без той показной нежности, за которой люди порой прячут отсутствие настоящего чувства. Достаточно было увидеть, как Побед смотрел на нее, чтобы понять: рядом с этой женщиной древний бог переставал быть чужаком, пришедшим из другого мира. В его взгляде появлялось тихое тепло, а лицо становилось мягче, хотя, наверное, сам он никогда бы в этом не признался.

Здесь же был и его сын — Роман Победович. Он мог сердиться на Романа, не соглашаться с ним, смотреть с тем особенным выражением, после которого любой другой предпочел бы немедленно извиниться и отойти подальше. Только за всей этой суровостью чувствовалась такая глубокая отцовская любовь, что не заметить ее было невозможно.

Побед дорожил своей семьей. И уже одного этого было достаточно, чтобы я не поверил в его окончательный уход.

Можно исчезнуть на несколько часов. Можно уйти в лес, скрыться от чужих глаз и заниматься делами, о которых никому не следует знать. Можно даже покинуть этот мир на время, если древнему богу доступны дороги, о которых мы ничего не ведаем. Но уйти навсегда, оставив супругу и взрослого сына, которых он искренне любил, Побед не мог.

Да и сам он дал понять, что давно перестал считать этот мир чужим. Побед прижился здесь и, насколько я понял из его слов, покидать этот мир не желал.

Он говорил об этом спокойно, почти буднично, без громких признаний и красивых речей. Но именно поэтому я ему поверил. Такие, как Побед, не бросаются словами. Если уж древний бог однажды признал, что нашел здесь свое место, значит, так оно и было.

Я невольно улыбнулся.

Выходило, что даже тот, кто пришел из другого мира и прожил столько лет, что человеческий разум не способен их сосчитать, однажды мог обрести дом.

Не из-за лесов Северска, хотя они были прекрасны. Не из-за рек, старых городов или местной магии. Все это, наверное, казалось ему любопытным, но не могло удержать навсегда.

Его удерживали те, кого он любил. Поэтому я был почти уверен: где бы сейчас ни находился Побед, он вернется. Не потому, что мы станем его искать или звать. И не потому, что у него остались здесь незавершенные дела.

Он вернется домой. Потому что даже древнему богу есть куда возвращаться, если его ждет семья.