Дом Инги был старым, но ухоженным. За невысоким забором виднелся сад с аккуратно разбитыми, красивыми клумбами. А вдоль дорожки росли кустики мяты, мелиссы и ещё каких-то растений, названия которых я не знал, но готов был поверить, что каждое из них имеет свое значение у старшего народа.

Роман Победович тяжело вздохнул и открыл калитку, предлагая нам войти. Я кивнул, сделал шаг и невольно замер, не решаясь пересечь границу сада. В голове тут же нарисовалась картина, как строгая и прямая Анна Павловна, сидит за столом, и мягким голосом выясняет у бедной Инги ее родословную до пятого колена, состояние здоровья, возможность родить семье наследников, и отношение к переезду в столицу. А Инга вяло отвечает гостье, мысленно прикидывая, как можно бежать из собственного дома, не потеряв при этом достоинства и сохранив лицо.

Картина вышла настолько правдоподобной, что мне стало неловко за всех участников сего представления. Особенно за Романа, который, судя по выражению лица, видел ту же самую картину, только куда подробнее и страшнее.

— Надеюсь, мы не опоздали, — пробормотал я.

— Спасти девушку от матушки можно было только до начала разговора, — мрачно сообщил Роман.

— Не драматизируйте, — сказал Морозов. — Пока криков не слышно.

— Это ещё хуже, — вздохнул Губов. — Значит, матушка действует вежливо. Пока. Потом она перейдет в активную фазу.

Я хотел ответить, но в этот момент за домом послышался женский смех, который был таким живым и теплым, что мы, не сговариваясь, замолчали. Потому что смех принадлежал Губовой.

— А вот это странно, — пробормотал Роман Победович. — Очень странно.

Я взглянул на него и заметил, что на его лице отразилась такая искренняя тревога, будто смех матери был для него куда более тревожным признаком, чем её гнев. Видимо, к недовольству матушки парень привык. Его можно было пережить, перетерпеть или пересидеть, спрятавшись в укромном месте. А вот счастливая и явно довольная Анна Павловна была даже для него областью неизведанного.

Мы быстрым шагом направились по дорожке, обходя дом. Вышли на задний двор, в центре которого высилась увитая плющом беседка. В ней уже был накрыт стол, на котором расположились заварочный чайник, чашки, пиала с мёдом, блюдце с нарезанными тонкими ломтиками лимона, и тарелка с какой-то румяной выпечкой. А за столом сидело семейство Губовых и Инга. Отец Романа держал чашку обеими руками и выглядел удивительно умиротворённым. Мужчина, казалось, даже глаза прикрыл от удовольствия. Анна Павловна же сидела напротив Инги и смотрела на девушку с таким выражением, что я даже не сразу поверил глазам.

Губова смотрела на хозяйку дома с восторгом. Не с оценивающей строгостью или осторожным подозрением. И уж тем более не с тем самым выражением столичной дамы, которая вежливо ищет изъян в собеседнице. А именно со сдержанным восторгом. Глаза Анны Павловны светились, губы чуть смягчились, а вся поза утратила привычную военную собранность. Женщина всё ещё держалась прямо, но в этом спокойствии появилась редкая мягкость.

Инга же сидела, чуть склонив голову. На девушке было простое светлое платье и вязаная кофта, рукава которой она закатала до локтя. Волосы были убраны в свободну косу, и несколько прядей выбились у висков, делая её лицо живее и мягче. На столе перед хозяйкой дома стояла чашка. Девушка вовсе не выглядела испуганной или загнанной. Наоборот, на ее губах была теплая улыбка. Анна Павловна же слушала Ингу с искренним интересом. Даже чуть подалась вперёд, положив ладонь на край стола.

Роман Победович остановился так резко, что пакет с пирожками едва не выскользнул у него из рук.

— Что… что здесь происходит? — удивленно глядя на нас, прошептал он.

— Кажется, знакомство прошло как надо, — подсказал я. — А ваша избранница приглянулась матушке.

Губов резко вздрогнул и поспешно замотал головой:

— Так не бывает. Да и вообще…

Он замялся, словно подбирая слова, а затем вздохнул и продолжил:

— Я впервые вижу свою матушку такой… Обычно она относится к окружающим со снисхождением, и это при самом хорошем случае. Если человек ей очень уж симпатичен. А здесь… Здесь явно что-то не то.

— Похоже, Анна Павловна попала под чары Инги, — едва слышно пробормотал я, глядя на открывшуюся перед глазами картину.

— Не думаю, что это чары, — так же тихо ответил воевода, который слышал мои слова. — Мы бы тоже их почуяли. А здесь… простой разговор.

В тоне Морозова послышалось удивление, которое воевода даже не пытался скрывать.

— О чем вы? — не понял Губов.

— О том, что все бывает впервые, — уже громче произнес Морозов. — В том числе и то, что ваша избранница и ваша матушка нашли общий язык.

— То есть всё будет хорошо? — робко уточнил директор заповедника.

— Если только вы сами это не испортите, — ответил воевода.

Роман Победович сразу выпрямился, шагнул в сторону беседки, и под подошвой его ботинка хрустнула сухая веточка. В тишине сада этот звук прозвучал как звон колокола. И разговор в беседке сразу стих.

Анна Павловна повернула голову первой. Увидев сына, она чуть приподняла бровь. Восторг с её лица никуда не исчез, но поверх него легла знакомая материнская строгость.

— Роман, — произнесла она. — Где ты был так долго? И где пирожки к чаю?

Победович замер на дорожке. Лицо его приобрело выражение человека, которого только что вернули из мира фантазий и грез, где все хорошо, а мать добра к сыну, в суровую действительность.

— Пирожки здесь, матушка, — поспешно сказал он и демонстрируя пакет. — Я задержался, потому что на обратной дороге встретил Николая Арсентьевича и Владимира Васильевича…

— Нам нужно было сделать одно очень важное дело в фонде. -пришел я на помощь. — А Роман Победович, как директор Северского заповедника, вызвался нам помочь, ведь так?

Я перевел взгляд на Губова, который непонимающе смотрел на меня.

— Так? — повторил я уже с нажимом.

Роман Победович вздрогнул и кивнул:

— Да, — пробормотал он. — Срочная работа.

Анна Павловна перевела на меня взгляд, в котором читалось и понимание, и благодарность за попытку прикрыть сына, и в то же время лёгкое предупреждение, что она всё равно прекрасно видит истинное положение дел.

— Ну, работа — это святое, — ответила она. — Присоединяйтесь к нашим посиделкам. Инга Сергеевна заваривает превосходный чай.

Она кивнула на хозяйку дома, и Инга улыбнулась.

— В Северске отвар часто помогает найти общий язык.

— Святая правда, — согласилась Губова. И от этой фразы Роман Победович приоткрыл рот и едва не выронил злополучный пакет с уже остывшей выпечкой.

Мы направились к беседке по дорожке, выложенной плоскими камнями, между которыми пробивалась трава.

Роман первым шагнул под свод. Подошёл к столу и осторожно положил гостинец рядом с чайником.

— Один, кажется, украла кошка, — глядя на мать, с виноватым видом сообщил директор заповедника.

— Рыжая? — с улыбкой уточнила Инга.

— Она, — растерянно пробормотал Губов.

— Аглая, — вздохнула девушка.

Отец Романа едва заметно усмехнулся и сделал глоток чая.

— Садитесь, мастера, — предложила хозяйка дома, указывая на свободные места. — Отвар как раз настоялся. Самое то после тяжелого, полного забот утра.

При этой фразе она лукаво прищурилась и посмотрела на меня, словно бы знала о том, что утро и правда выдалось не из легких. И я кивнул:

— Благодарю.

Мы с Морозовым заняли места за столом. Беседка оказалась удивительно уютной. Дощатый пол был чисто вымыт, у перил стояли кресла, на одном из которых лежал скомканный вязаный плед, на перекладинах по потолком сушились небольшие пучки трав, перевязанные бечёвкой. Где-то рядом жужжала пчела, неуверенно кружась над цветами. Она то зависала над раскрытым венчиком, едва касаясь его лапками, то вдруг отлетала в сторону, будто передумав, и принималась описывать в воздухе ленивые, дрожащие круги. Чуть дальше шумел ещё влажный после дождя сад.

Инга разлила чай по чашкам и протянула их нам. Я благодарно кивнул, принимая посуду. Напиток в чашке был светло-янтарным, с тонким зелёным оттенком. От чашки поднимался пар, пахнущий мятой, смородиновым листом, липовым цветом и чем-то горьковатым, лесным. Я сделал глоток и неожиданно почувствовал, как вызванная советом головная боль чуть отступила.

— Хороший чай, — признал я.

— У вас болела голова, — спокойно сказала Инга.

Я поднял на неё взгляд и удивленно уточнил:

— Это так заметно?

Девушка улыбнулась, и в солнечном свете мне показалось, что клыки у нее слегка длинноваты для человека. Впрочем, я прекрасно понимал, что это только мое чутье. А сидевшая рядом Губова видит в сирене очень милую девушку, которая умеет расположить к себе и поддержать беседу.

— Считайте это чутьем, — склонив голову, лукаво ответила она.

Анна Павловна посмотрела на неё почти с восторгом.

— Инга Сергеевна обладает редким умением видеть суть, Николай Арсентьевич, — сочла нужным пояснить она. — Точно подмечать самые мелкие вещи.

Роман Победович расправил плечи так горделиво, будто это он лично научил Ингу видеть эту самую суть и подмечать все. Морозов заметил этот жест и тихо хмыкнул.

— А вы, похоже, уже составили об Инге мнение, — предположил я, глядя на женщину.

Анна Павловна взяла стоявшую на столе чашку и сделала глоток отвара:

— Пока только самое предварительное, — уклончиво ответила она, и от этих слов Роман тут же заметно напрягся.

— И какое? — осторожно уточнил он, глядя на мать.

— Что у тебя наконец-то появился вкус, — вздохнула женщина. — Не знала, что я это скажу, но жизнь здесь и правда пошла тебе на пользу. И ты, наконец, встретил настоящую, живую девушку, которая не чета этим твоим пустым столичным избранницам, к которым ты испытывал интерес, и в которых не было ни грамма ума. И ни грамма фантазии.

Щеки Романа Победовича налились румянцем. Парень открыл было рот, но ничего не сказал. Вместо этого кивнул и сделал глоток отвара.

Инга опустила взгляд на чашку, и мне показалось, что она тоже слегка смутилась. Но держалась она достойно.

— Анна Павловна преувеличивает, — едва слышно произнесла хозяйка дома.

— Моя жена делает это очень редко, — заметил супруг Губовой.

Анна Павловна бросила на мужа короткий взгляд, и он поспешно поправился.

— То есть, почти никогда.

Морозов кашлянул в кулак. Я же сделал вид, что рассматриваю сад. На листьях яблони ещё держались капли недавнего дождя, и когда лёгкий ветер трогал ветви, они срывались вниз и падали в траву почти беззвучно. Пчела лениво кружила над цветами у края дорожки, то подлетая ближе к столу, то снова исчезая среди мяты и мелиссы. И вызванная недавними событиями тревога, начала словно бы понемногу растворяться.

— Вы разбираетесь в травах? — спросил Морозов, чтобы развить беседу. — У вас их много в саду.

— Это просто увлечение. Знаете, некоторые травы после дождя становятся мягче, — проговорила Инга, разламывая пальцами тонкий стебелёк. — Не по свойствам, а скорее по нраву. Полынь, например, лучше брать в сухую погоду. После дождя она будто обижается и от этого теряет резкость. А вот мелисса, наоборот, от влаги раскрывается, лучше передавая аромат и полезные свойства.

— У трав есть нрав? — с интересом уточнил отец Романа.

— У всего есть нрав, — спокойно ответила Инга. — У людей, домов, леса, воды. Травы ничем не хуже.

Анна Павловна слушала её с таким вниманием, что Роман Победович перестал даже пытаться скрывать изумление. Он то смотрел на Ингу, то на мать, и всякий раз на лице его появлялось выражение человека, который наблюдает редкое действо и очень боится его спугнуть.

— В столице травы обычно продают уже сухими, в аптекарских лавках, — сказала Анна Павловна. — В красивых коробочках, с печатями.

— Там от них мало что остаётся, кроме названия, — мягко ответила Инга.

Морозов сидел рядом со мной, держа чашку обеими руками, и смотрел на хозяйку дома с ленивым, но внимательным интересом. Его лицо ничего не выражало, однако я уже достаточно хорошо знал воеводу, чтобы понять: он явно увлечен беседой.

— Вот видите, Роман Победович, — произнёс Морозов, когда Инга ненадолго замолчала, разливая по чашкам свежий чай. — Вы боялись абсолютно зря.

— Возможно, самое страшное просто ещё впереди, — буркнул Губов, быстро смекнув, что воевода его подначивает.

— Роман, — укоризненно произнесла Анна Павловна, и директор заповедника сразу выпрямился.

— Я ничего, матушка. Просто рассуждаю.

— Тебе вредно рассуждать вслух, — заметила Губова. Воевода же довольно усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Сделал глоток отвара и произнес:

— Это лучший чай, который я только пробовал.

Инга опустила взгляд и зарделась:

— Скажете тоже, — смущенно пробормотала она. — Просто травы, которые я составляю в правильной последовательности. Вот и все. Никакого секрета.

Она улыбнулась и развела руки.

Анна Павловна взяла с тарелки пирожок, аккуратно разломила его, попробовав, коротко кивнула.

— А еще, здесь на удивление вкусная выпечка. Столичным сетевым лавкам очень до нее далеко. Хотя, казалось, бы, наши заведения имеют отличительные звезды лучших кулинарных критиков.

Она едва заметно улыбнулась. Причём в этот раз улыбка была почти домашней. Я же поймал себя на том, что начинаю расслабляться. Эта веранда, чай, запах трав, влажный сад после дождя, спокойный голос Инги — всё это действительно действовало лучше лекарств. Даже недавнее заседание и таинственный доброжелатель отступили куда-то на край сознания, словно все это было не сегодня, а когда-то давно. Впрочем, идиллия была недолгой. И прервал ее зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Молчанова. Удивленно поднял бровь:

— Прошу прощения, — сказал я. — Нужно ответить.

Встал из-за стола, вышел из краю веранды и принял вызов.

— У аппарата.

В динамике несколько мгновений шуршало, словно Молчанов прикрывал телефон ладонью или находился не в самом удобном месте для разговора. А затем собеседник произнес:

— Доброе утро, мастер-князь. Поздравляю вас с удачным заседанием совета.

Я усмехнулся, абсолютно не удивившись тому, что директор фонда был уже в курсе событий.

— У вас удивительная скорость получения новостей, — заметил я, отходя чуть дальше, чтобы не мешать разговору за столом.

От беседки доносился негромкий голос Инги и звон чашек. Всё это так резко контрастировало с деловым тоном Молчанова, что я невольно поморщился. Ещё минуту назад мир был устроен странно, но правильно: чай, пирожки, Анна Павловна, неожиданно довольная Ингой. А теперь, судя по звонку, что-то случилось. Потому что директор фонда Завета никогда не звонил просто так.

— В Северске новости расходятся быстро, — спокойно ответил Молчанов. — Тем более, когда речь идёт о проектах, к которым наш фонд будет иметь самое прямое отношение.

Я посмотрел на сад. По мокрой траве лениво прошла рыжая кошка Аглая. В зубах у неё, кажется, был кусок пирожка.

— Но вы звоните не только чтобы меня поздравить?

— Вы все правильно поняли, Николай Арсентьевич, — послышалось в динамике. — Есть разговор, который очень нежелательно вести по телефону.

Я обернулся к столу. Морозов сидел на прежнем месте, но чашку воевода уже поставил на стол. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону сада, будто любуясь мокрыми ветвями. Но по его виду я заметил, что Морозов был напряжен. Скорее всего, он уже понял, что скоро нужно будет выдвигаться по делам.

— Хорошо, скоро буду, — ответил я, и собеседник завершил вызов.

Я ещё пару секунд просто стоял на месте, держа телефон в руке и глядя на потемневший экран.

Ветер прошёл по саду, зашевелил плющ на беседке, стряхивая с него дождевые капли. А где-то в глубине двора Аглая довольно заурчала. Наверное, наслаждаясь украденным пирожком.