— Вы не заблудились? — осведомился я у столичного гостя, когда мы с Морозовым подошли к Губову.

На лавке рядом лежал промасленный бумажный пакет с пирожками, а возле ноги Романа вертелась наглая рыжая кошка, явно рассчитывающая на доброту недотепы.

— Считаете меня совсем ни на что не годным? — тут же уточнил Победович.

Парень тут же сложил газету. Взгляд у него сделался обиженным, но скорее для порядка. Настоящей злости в нём не было.

— Вы недавно пережили травму, — возразил Морозов. — И мы беспокоимся. Не хотелось бы, чтобы с вами произошла неприятность.

— Матушка говорит так же.

Последнюю фразу Роман произнёс, скривившись. Будто речь шла о стихийном бедствии.

— К слову о матушке? — вернул я разговор в нужное русло. — Куда запропастились ваши родители?

Роман посмотрел на меня с мрачным видом, словно вопрос этот причинил ему почти физическую боль.

— Они отправились знакомиться с Ингой, — сообщил Губов и бросил на меня недовольный взгляд.

Я невольно кашлянул, скрывая улыбку. Морозов же и вовсе отвернулся, делая вид, что крайне заинтересован вывеской рыбной лавки напротив. Кошка запрыгнула на лавку и бесцеремонно сунула морду в пакет. Видимо, хвостатаяпоняла, что угощение больше никого не интересует.

— Всё настолько плохо? — осторожно уточнил я.

— Вы не понимаете масштабов проблемы, — обречённо вздохнул Роман Победович. — Матушка заявила, что раз уж я намерен связать свою судьбу с Северском, то она обязана лично убедиться, что местные женщины хотя бы не едят людей на завтрак.

— А Инга? — поинтересовался Морозов. — Она знает, что к ней идут знакомиться?

— Теперь уже наверняка, — буркнул парень. — Потому что матушка не умеет быть деликатной.

— Мы в этом успели убедиться, — вынужден был согласиться я. — И где именно происходит знакомство?

— В доме Инги, — сообщил Роман с трагичным вздохом. — Меня отправили за газетой и выпечкой к чаю…

Он махнул рукой в сторону лавки, и кошка кинулась прочь, унося один из румяных пирожков.

— Они просто вас сбагрили, — предположил воевода. — А девушку надо спасать, между прочим. Показывайте дорогу.

Мы двинулись по улице, и Роман пошёл рядом с нами, всё ещё хмурясь. Утро в Северске выдалось прохладным после ночного дождя. Мостовая блестела влагой, с крыш лениво капало, а из распахнутых окон тянуло ароматом выпечки и свежезаваренного чая. Где-то впереди гремела телега, ругался торговец рыбой.

— Между прочим, — продолжил Губов после паузы, — отец пытался меня защитить.

— Неужто? — с интересом уточнил Морозов.

— Он сказал матушке, что нельзя вот так сразу нападать на девушку.

— Разумная мысль.

— Тогда мама заявила, что не нападает, а защищает близкого человека.

— А ваш батюшка? — спросил я.

— Вынужден был согласиться с этим.

Воевода хрюкнул себе под нос и поспешно закашлялся, скрывая смешок.

— Не смейтесь, — обиженно попросил Роман. — Вы просто не представляете, на что способна моя матушка.

— Начинаю представлять, — признался я.

Парень вздохнул и зачем-то поправил воротник.

— Матушка наверняка уже выяснила, где Инга училась, чем болела в детстве, умеет ли готовить, какие у неё взгляды на семейную жизнь и не замечена ли её прабабка в подозрительных знакомствах.

— Основательный подход, — заметил Морозов.

— Это допрос, Владимир Васильевич. Моя родительница по-другому не умеет.

— Не драматизируйте. Вот если бы она привела нотариуса, тогда стоило бы волноваться.

Роман резко остановился и во все глаза уставился на воеводу.

— Думаете, она могла?

Мы с Владимиров Васильевичем переглянулись.

— Лучше пойдём быстрее, — предложил я. — На всякий случай.

Губов шумно выдохнул и ускорил шаг.

— Знаете, Николай Арсентьевич, — сказал он после короткой паузы, — в детстве я был уверен, что родители существуют исключительно для того, чтобы усложнять человеку жизнь.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что они хотят нам добра. Но представляют его по-своему и не готовы к тому, что наши мнения относительно этого самого добра могут расходиться.

Он произнёс это неожиданно спокойно. И я вдруг подумал, что за всей его суетливостью, странными идеями и напыщенностью скрывается человек куда более наблюдательный, чем хочет казаться.

Роман вдруг замедлил шаг и посмотрел на нас так, словно надеялся, что мы внезапно вспомним о срочных делах и дадим ему возможность героически сбежать через ближайший забор.

— Даже не думайте, — предупредил я.

— Я ничего не сказал.

— У вас выражение лица слишком говорящее, — заметил Морозов.

Роман тяжело вздохнул, прижал к груди пакет с пирожками, будто тот мог послужить защитой, и обречённо направился к калитке.

— Если уже сегодня начнут обсуждать мою свадьбу, — пробормотал он, — знайте: я был хорошим человеком. Просто недостаточно быстрым. Но если подумать, то это вы виновны в этой ситуации.

Роман Победович произнёс последнюю фразу с таким видом, будто долго собирался с духом и только сейчас решился, наконец, назвать истинного виновника семейной катастрофы. При этом смотрел он на меня, с укором.

— О как, — усмехнулся воевода и толкнул меня локтем в бок. — Видать, это вы, княже, секретарю Губовскому сообщили о том, что их отпрыск решил остаться в Северске. И в день приезда родителей через окошко вытолкнули нашего Романа Победовича тоже вы.

Я лишь пожал плечами, словно давая понять, что готов покаяться в каждом грехе.

Директор заповедника насупился. Видно было, что он собирается возразить, причём обстоятельно и с чувством. Он даже набрал в грудь воздух, но потом шумно выпустил его обратно, так и не сказав ничего. Видимо, сам понял, что действительно слишком драматизирует. Или просто вспомнил матушку и решил поберечь силы.

Потом Роман тряхнул головой, будто отгоняя раздражение, и после короткой паузы заговорил уже примиряющим тоном:

— Мне стоило повести себя иначе. Тем более зная нрав моей матушки. И отца.

Последнее слово Роман произнёс с какой-то странной теплотой.

— Он у вас на редкость покладистый, — заметил я, старательно подбирая деликатное слово.

На самом деле мне на ум пришло совсем другое определение. Но воспитание и инстинкт самосохранения всё же удержали меня от излишней откровенности.

Роман посмотрел на меня с таким видом, будто прекрасно понял, какое именно слово я не произнёс.

— Покладистый, — повторил он и неожиданно усмехнулся. — Но отец у меня не такой уж тихий, как может показаться, — продолжил Победович спустя паузу. — Просто он умеет вовремя молчать. А это, знаете ли, особый талант.

— Особенно в браке, — невозмутимо вставил Морозов.

Роман кивнул с неожиданной серьёзностью.

— Именно. Когда отец молчит, матушка обычно считает, что он согласен. А потом внезапно оказывается, что уже все решил и сделал. Причём так аккуратно, что никто даже не заметил, как это произошло.

— Неожиданно, — признался я.

— В детстве я куда больше боялся, когда отец начинал говорить тихо. Матушка хотя бы сразу даёт понять, что грядёт буря. А батюшка просто снимал очки и тихо спрашивал: «Роман, ты уверен, что хочешь продолжить этот разговор?» После такого вопроса я понимал, что вовсе не хочу.

Морозов хмыкнул себе под нос.

— Уважаю.

— Я тоже уважаю, — признался Победович и продолжил. — Когда отец не в духе, то маменька враз теряет свою суровость. Про таких говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но обычно он очень терпелив и спокоен. И за меня заступается, чтобы мама не заругала…

Директор заповедника осёкся на полуслове, явно решив, что сказал лишнего. На мгновение он даже смутился, что совершенно не вязалось с образом директора заповедника и будущего покорителя северских медведиков. Парень потёр переносицу и отвёл взгляд, будто надеялся, что мы с Морозовым великодушно забудем последние несколько фраз.

Но забывать их никто не собирался. Потому как сказаны они были слишком уж искренне.

— Сейчас он на моей стороне, — продолжил Роман уже тише. — Кажется. А потому маменька не велела слугам сгрести меня в охапку и засунуть в багажник машины.

— Бросьте, — отмахнулся я со смешком. — Никто бы не стал…

В этот момент Роман взглянул на меня с такой серьезностью, что моё шутливое настроение враз увяло. Он даже шаг замедлил и взглянул прямо, спокойно и очень выразительно. Так, обычно, смотрят люди, которым довелось пережить нечто настолько нелепое, что окружающие поначалу принимают это за преувеличение.

— В багажник? — уточнил я уже тише.

— Именно, — кивнул парень.

Сказано это было без трагизма. Даже без особой обиды. Скорее с философским смирением человека, который давно понял: некоторые семейные методы воспитания проще принять как данность, чем пытаться бороться с ними.

Морозов рядом негромко кашлянул в кулак и отвернулся, явно пряча усмешку.

— Скажу я вам, господа, что я порой и впрямь вёл себя скверно, — признал Роман искренне. — Полагаю, что вы понимаете, о чём я, Николай Арсентьевич.

Я вынужденно кивнул. Было очевидно, что Губов наслышан о моём прошлом, где я попадал в громкие истории.

— Но вот только родные не допускали дурных новостей в прессу, — продолжил Роман. — Они старательно хранили репутацию семьи.

Я вновь кивнул.

— Матушка всегда говорила, что репутация создаётся поколениями, а разрушается за один вечер, — неожиданно произнёс Роман. — В детстве мне казалось, что это ужасно несправедливо.

— А теперь? — спросил я.

Губов усмехнулся уголком рта.

— Понимаю, что она права. Но жить от этого легче не стало.

— Зато вы хотя бы честно признаёте, что были не подарком, — заметил Морозов.

— О, я и сейчас не подарок, — вздохнул Победович. — Просто раньше у меня было больше энергии и меньше здравого смысла.

— Опасное сочетание, — одобрил воевода.

— Вы даже не представляете насколько, — мрачно заверил его Роман. — В один особенно неудачный год батюшка сказал, что я либо остепенюсь, либо меня придётся привязывать к яблоне в саду.

Роман вздохнул и пригладил волосы.

— Вот только знаете, что странно? — произнёс он задумчиво. — Несмотря на всё это… я всё равно рад, что они приехали.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Даже с угрозой оказаться в багажнике?

— Даже с этим, — серьёзно кивнул Победович. — Потому что если бы им было всё равно, они бы просто остались в столице и прислали длинное письмо о моём безрассудстве.

— А вместо этого приехали лично, — заметил я.

— Да. Это куда ценнее, — честно признался Роман. — И страшнее.

Морозов не выдержал и рассмеялся уже в голос.

Сам Губов тоже фыркнул, качнул головой и вдруг стал выглядеть моложе. Не директором, не столичным чиновником, не человеком, пытающимся построить новую жизнь вдали от семьи, а просто сыном, который ворчит на родителей, но всё равно ждёт их одобрения.

И, признаться, в этот момент он показался мне куда понятнее и ближе, чем прежде.

— Хотя, справедливости ради, моя фамилия не такая громкая, как у вас, — заключил Роман почти сочувствующе. — Никогда бы не подумал, что скажу такое, но сдаётся мне, что простым людям живётся куда легче.

Он произнёс это с таким видом, будто только что сделал важное философское открытие и теперь сам не знает, радоваться ему или начинать опасаться за собственный рассудок.

— Ну конечно, — скептически хмыкнул Морозов. — Вы уж в крайности не бросайтесь. Есть такая поговорка: «трава зеленее у соседа в саду».

— И что это значит? — оживился Победович.

Он даже шаг замедлил и посмотрел на Морозова с живым интересом. Глаза блеснули, лицо вытянулось в ожидании ответа, а рука машинально потянулась к карману пиджака.

— Что сытый голодного не разумеет, — словно это всё объясняло, бросил воевода.

Сказал и даже не смутился того, что только что смешал две совершенно разные поговорки в одну.

— Вы столько фольклора знаете, — искренне восхитился Губов. — Я вот подумываю создать сборник…

Владимир Васильевич вздрогнул.

Это было почти незаметное движение, но я всё же успел увидеть, как дёрнулась его рука, словно воевода собирался осенить себя охранным знаком. Он вовремя остановился, медленно опустил ладонь и подозрительно сощурился.

— У вас новая идея, как реализоваться в Северске?

Спросил он это с такой осторожностью, будто Роман только что признался в намерении открыть в городе кружок по изучению брачных привычек водяного.

— Из ваших уст это звучит немного грубо, — смутился Победович и опять коснулся кармана пиджака.

Жест был быстрым, почти нервным. Я подозревал, что именно там лежит тот самый небольшой блокнот, с которым Губов не расставался. Потрёпанная книжечка с кожаной обложкой уже успела стать почти частью его самого. Оставалось лишь догадываться, что было написано на её страницах.

— Вы только не подумайте ничего дурного, — поспешил добавить Роман. — Я не собираюсь никого высмеивать. Напротив. Мне кажется, местные поговорки многое говорят о людях.

— Особенно когда их путают между собой, — невозмутимо заметил я.

Морозов бросил на меня тяжёлый взгляд.

— Я их не путал.

— Конечно нет, — согласился я. — Вы просто создали новую.

— Так даже лучше, — неожиданно оживился Губов. — Живой язык всегда меняется! Это невероятно интересно.

Воевода после этих слов посмотрел на него уже почти с жалостью. Роман меж тем явно воодушевился собственной мыслью.

— Представьте только, — продолжил он, — полноценное собрание северских поговорок, местных выражений, лесных поверий… Это же огромный культурный пласт!

— Это же огромный риск получить по горбу лопатой, — поправил Морозов.

— За что? — искренне изумился Губов.

— За то, что полезете записывать не то, что надо. И туда, куда не следует.

Победович моргнул.

— Но если делать всё уважительно…

— Молодой человек, — перебил его воевода с неожиданной серьёзностью, — в Северске даже с уважением можно нарваться на неприятности. Особенно если начать задавать слишком много вопросов тем, кто веками жил без ваших сборников.

Роман нахмурился, но не обиделся. Мне показалось, что он задумался.

— То есть некоторые вещи лучше не трогать?

— Некоторые вещи сами вас не тронут, если вы проявите благоразумие, — пояснил Морозов.

Я невольно усмехнулся.

— Владимир Васильевич пытается сказать, что местные тайны существуют не потому, что людям нечем заняться.

— Именно, — кивнул воевода.

Победович после этих слов крепче прижал ладонь к карману с блокнотом.

— И всё же… — продолжил он. — Хоть что-то записывать ведь можно?

— Ладно, — великодушно разрешил я. — Только осторожно. И помните, что лопату никто не отменял. Здесь живут простые люди. И они могут обидеться.

— А обиды здесь привыкли не таить, — весело заключил Морозов.

Роман медленно кивнул. На некоторое время повисла тишина. Мы шли рядом, слушая шум просыпающегося города. Потом Губов произнес:

— Всё равно мне здесь нравится.

Сказано это было спокойно и уверенно, словно делился большим открытием.

— Даже после похищения, нервного срыва и угроз лопатой? — уточнил я с усмешкой.

— Это все кажется неважным, — признался он и перехватил пакет с пирожками, чтобы содержимое не вывалилось на дорогу. — Здесь всё настоящее. Люди, жизнь, даже лес этот жуткий. Даже опасности у вас всамделешные. И волки воют реальные, а не спрятанные за оградой зоопарка, как у нас в столице. Мне здесь дышится иначе. И еда кажется вкуснее. И никогда раньше я не ощущал себя таким живым.

Морозов покосился на него и неожиданно усмехнулся.

— Ну всё. Пропал человек.

— Почему? — насторожился Роман.

— Потому что вы начали говорить о Северске как местный. Такого не подделать, знаете ли.

Победович на мгновение растерялся, а потом снова улыбнулся. И в этой улыбке было столько искренней радости, что я невольно подумал: а ведь Северск уже начал понемногу принимать его. Непутевого, шумного, с блокнотом в кармане и нелепыми идеями. Но всё же своего…