Хвойные ветви над дорогой медленно расступались в свете фар и тут же снова смыкались за нашей машиной. Лес постепенно успокаивался. Исчезло ощущение чужого присутствия, которое сопровождало нас весь вечер. Теперь слышался только ровный гул двигателя да тихий шелест шин по влажной дороге.

Некоторое время в салоне царила напряженная тишина. Морозов сосредоточенно смотрел вперед, я же время от времени поглядывал назад, словно надеялся еще раз увидеть поляну, на которой остался Митрич. Но место побоища уже давно скрыл лес. Какое-то время мне казалось, что я видел между деревьями золотистое свечение, но вскоре исчезло и оно.

— Живучий он, — неожиданно произнес воевода.

Голос Морозова вырвал меня из раздумий, так что я не сразу понял, кого он имел в виду.

— Кто?

— Иволгин, — просто ответил воевода. — Другой на его месте уже давно бы ушел за Грань. А этот выжил.

Я невольно посмотрел на ехавший впереди микроавтобус, в котором сейчас находился молодой леший. Сквозь заднее стекло были видны лишь размытые силуэты дружинников. Кто-то из них сидел, наклонившись над носилками. Кажется, это была Лада.

— Повезло ему, что Ягиня появилась именно сегодня, — тихо сказал я.

Морозов едва заметно усмехнулся.

— Повезло…

Я невольно повернулся к нему. Уточнил:

— Вы тоже не верите в случайности?

Воевода задумчиво потер подбородок.

— Я давно на свете живу, Николай Арсентьевич, — ответил он после паузы. — И понимаю, что если Ягиня сама явилась на поляну, значит Иволгин еще нужен этому миру. Раз она решила нарушить Покон.

— Разве… — начал было я, но воевода покачал головой:

— Покон един для всех, мастер-князь. Раз гуси-лебеди уже унесли твою душу, мешать им нельзя.

— Гуси-лебеди, — пробормотал я и вздрогнул, вспомнив тот страшный клекот, что прозвучал над деревьями. И словно прочитав мои мысли, Морозов кивнул:

— Это были они, Николай Арсентьевич. Птицы погибели.

Воевода произнес эти слова спокойно, словно говорил о чем-то давно известном.

Я невольно поежился.

— Признаться… я всегда считал это просто сказкой, — пробормотал я и Морозов тихо усмехнулся.

— Большинство людей считает так до сих пор.

— Разве лебеди не прекрасные птицы? Не символ красоты? — уточнил я.

— Бросьте, — усмехнулся собеседник. — Вы этих бандитов напрасно считаете безобидными. Знаете, что лебеди изничтожают любую птицу поблизости, когда у них появляется потомство?

— Не знал, — я пожал плечами.

Несколько секунд он молчал, всматриваясь в извилистую лесную дорогу. Морозов задумчиво продолжил:

— Ягиня почти никогда не вмешивается в дела живых. Слишком давно она отказалась выбирать, кому жить, а кому умирать. Для этого существует Покон. А она лишь следит за его исполнением.

Я задумчиво посмотрел в окно. Между деревьями мелькали редкие просветы, сквозь которые виднелось темнеющее вечернее небо.

— И уж не знаю, зачем она вмешалась сегодня, — продолжил воевода. — Да и если честно… знать не хочу.

Я удивленно посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что такие знания редко делают человека счастливее, — хмуро ответил Морозов. — Есть вещи, которые лучше принимать как данность. Ягиня хранит границу между жизнью и смертью. Она не принадлежит ни людям, ни нечисти. И если однажды она сама решает переступить через собственные правила… значит, на то есть очень веская причина.

Машина мягко покачивалась на лесной дороге, впереди светились красные габаритные огни микроавтобуса. Я невольно подумал, что еще месяц назад был уверен: хуже всего это непонимание, что происходит. Теперь же начинал подозревать, что понимать некоторые вещи иногда куда страшнее.

— А Иволгин и впрямь везучий. Он ведь один выжил в той охоте, которую я устроил на него и его семью, — невесело хмыкнул Владимир Васильевич.

— Если бы все вернуть… — начал было я, но осекся, заметив острый взгляд воеводы.

Он покачал головой, а потом ответил:

— Я делал то, что должен был. И тогда семейство дикий леших погубило почитай целую деревню. Мы были в состоянии войны. Поверьте, княже, лешие в моем мире не были безобидны.

— Как лебеди на водоеме? — буркнул я.

— Именно, — кивнул Морозов. — Вот только я никак в толк не возьму, зачем он меня сегодня спас. Ведь мог стать между мной и вами. И только вас от беды уберечь. Я бы его понял.

— Вот и спросите у него, когда оклемается и говорить сможет, — заявил я с уверенностью, которой у меня не было.

Я хотел сказать что-то, еще, но впереди между деревьями уже показались огни особняка. И при виде дома, на душе стало спокойнее. А тревога, которая витала в салоне с момента, как мы уехали с поляны, начала медленно отпускать.

Воевода въехал на территорию, плавно сбросил скорость и пробормотал:

— Похоже, Никифор нас уже заждался.

Во всех окнах дома действительно горел теплый свет, а на крыльце виднелась невысокая фигура домового с фонарем в руках. Домовой будто почувствовал наше приближение задолго до того, как машины появились на дороге. И почему-то именно этот привычный, домашний свет вдруг окончательно убедил меня в том, что сегодняшний день наконец закончился.

Но стоило автомобилям остановиться, как он спустился с крыльца и быстрым шагом направился к микроавтобусу, из которого уже вынимали раненого. И лицо домового стало неожиданно серьезным.

— Успели… — тихо произнес он, словно говорил сам с собой. — Несите его наверх. В дальнюю гостевую. Там уже все готово.

Я удивленно поднял бровь.

— Ты… заранее приготовил комнату?

Никифор посмотрел на меня так, будто вопрос показался ему странным.

— Конечно. Древний народ не такой дремучий. И весточку от Митрича я уже давно получил.

Он перевел взгляд на неподвижного Иволгина и неожиданно очень мягко добавил:

— Не бойся, хозяин леса. Ты в добром доме.

С этими словами, он развернулся и направился к порогу. Дружинники последовали за ним, осторожно неся на носилках неподвижного Иволгина.

— Пойдемте, Николай Арсентьевич, — негромко произнес Морозов.

Я кивнул. Мы поднялись по ступеням крыльца и вошли в дом. В воздухе витал знакомый запах травяного отвара, свежего хлеба и сухих лесных трав, развешанных под потолком прихожей. После дыма, крови и гари этот простой домашний запах показался почти невероятным. В камине негромко потрескивали поленья, бросая на стены живые отблески. Где-то наверху слышалось едва различимое ворчание Никифора, который командовал дружинниками, а из кухни доносился едва аромат только что заваренного отвара.

Марина, Вера, Побед с супругой и Дроздов сидели возле камина, но, услышав, как открылась входная дверь, одновременно поднялись со своих мест. Судя по их лицам, ждали они нас уже давно. Сестра подбежала ко мне, и я видел в ее глазах тревогу, которую она даже не пыталась скрыть. Быстро оглядела меня с головы до ног, словно проверяя, не ранен ли я. Убедившись, что со мной все в порядке, она заметно выдохнула.

— Живой… — тихо произнесла она.

Я невольно улыбнулся.

— Вроде бы.

Марина несильно ударила меня кулаком в плечо.

— Не смешно.

Она старалась говорить сердито, но голос дрожал. И я вдруг понял, что она действительно испугалась. В глазах сестры я видел настоящее беспокойство. И улыбка сама собой исчезла с моего лица.

— Прости, — уже серьезнее ответил я.

Девушка порывисто обняла меня, крепко сжала и несколько секунд стояла не шевелясь.

Я осторожно обнял её в ответ.

— Задушишь же, — произнес я ей на ухо.

Марина с неохотой отпустила меня, взглянула в глаза:

— Никифор сказал, на вас напали… — сбивчиво начала она.

— Ну как напали, — попытался я свести все в шутку. — Попытались. Вышло у них скверно.

Внимательный взгляд сестры скользнул по моей одежде, задержался на подпаленном рукаве, затем на лице Морозова.

— Попытались, — повторила она. — Конечно.

— Что с Иволгиным? — послышался голос Победа.

— Жив, — ответил я. — Но едва не погиб.

По гостиной будто прошел едва слышный вздох облегчения. Даже Дроздов, все это время молча стоявший у окна, заметно расслабил плечи.

— Нам повезло, что вмешалась Ягиня, — продолжил я.

При упоминании хранительницы Грани, Побед едва заметно улыбнулся.

В этот момент со второго этажа послышались приглушенные голоса дружинников, которое перекрыло ворчание Никифора:

— Да не в стену же его несите! Живой он еще! Осторожнее, говорю!

Несмотря на серьезность происходящего, я невольно усмехнулся. В гостиной на несколько секунд воцарилась тишина. Наконец Побед медленно подошел ко мне.

— Кажется, сегодняшний день закончился лучше, чем мог бы, — негромко произнес он. — Видят высшие силы, я даже не мог себе представить, что все может закончиться именно так.

Я пожал плечами:

— Все закончилось так, как должно было, — спокойно ответил я. — Этот вопрос нужно было решить. А то, что вторая сторона решила действовать ва-банк лишь указывает, что они в отчаянии.

Наверху опять послышалась возня и ворчание домового. И я взглянул на Морозова:

— Посмотрим, как устроили хозяина леса?

Воевода кивнул, и мы поднялись по лестнице. Дверь гостевой комнаты уже была открыта, из нее слышался голос Никифора.

— Нет-нет, к окну не надо. Вот сюда. Чтобы солнце утром не било в лицо. Да подушку повыше… Вот так. Хорошо.

Мы остановились на пороге. Иволгина осторожно переложили на широкую кровать.

Леший по-прежнему не приходил в сознание. Его лицо оставалось непривычно бледным, а дыхание едва различимым. Домовой подошел ближе, заботливо поправил одеяло, затем положил ладонь гостю на лоб.

Несколько секунд стоял неподвижно, потом удовлетворенно кивнул.

— Спит. Сейчас сон ему нужнее любого лекарства.

Он подошел к шкафу, открыл дверцы и вынул оттуда небольшой мешочек. Развязал тесемки и высыпал его содержимое в глиняную чашу, которая каким-то чудным образом оказалась в его ладони. По комнате сразу поплыл терпкий запах можжевельника, мяты и еще каких-то незнакомых мне трав. Осторожно поставил чашу у изголовья кровати. Тонкие струйки дыма медленно поднялись к потолку, заполняя комнату, и мне вдруг показалось, что черты лица Иволгина стали чуть мягче.

— Вот теперь другое дело, — глядя на раненого, довольно пробормотал Никифор.

Домовой еще раз оглядел комнату хозяйским взглядом, после чего решительно повернулся к дружинникам.

— Всё. Дальше мы сами.

Бойцы молча кивнули и один за другим вышли в коридор, оставив нас.

— Выкарабкается? — уточнил после паузы Морозов, кивнув на лежавшего в кровати Иволгина.

Никифор подошел к окну, приоткрыл створку, впуская прохладный ночной воздух, затем тихо произнес:

— Выкарабкается. Если жить захочет — обязательно выкарабкается.

Я подошел к кровати, взглянул на лешего:

— Отдыхай, сосед, — негромко произнес я. — Остальное мы пока возьмем на себя.

За окном тихо зашелестели листья, и мне вдруг показалось, что дом услышал мои слова.

Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Никифор стоял у изголовья кровати, прислушиваясь к дыханию Иволгина. Морозов замер возле окна, сцепив руки за спиной. Я же продолжал смотреть на молодого лешего, пытаясь привыкнуть к мысли, что ещё совсем недавно он мог не дожить до этой минуты.

От чаши с травами поднимался тонкий сизый дымок, сплетавшийся под потолком в причудливые узоры. Пахло чем-то пряным и горьким. Где-то в глубине дома негромко тикали часы. Которые сейчас отчего-то казались особенно важными. Словно бы пока шли часы, Иволгин оставался с нами.

— Всё, — наконец произнёс Никифор, словно тоже считал минуты в каком-то ритуале. — Теперь выйдите.

Я удивлённо посмотрел на домового.

— Зачем?

— Затем, что ему покой нужен, — недовольно ответил он.

— И вы тоже идите, Владимир Васильевич. Вам бы раны обработать…

— Со мной всё в порядке, — начал было воевода, но домовой его перебил:

— Вижу я, как у вас всё в порядке. Плечо держите так, будто оно вам чужое.

Воевода машинально попытался опустить руку, но тут же поморщился. Никифор удовлетворённо фыркнул, словно только что поймал его на месте преступления. Подошёл к двери и распахнул её настежь, недвусмысленно приглашая нас покинуть комнату.

Я ещё раз взглянул на Иволгина и попросил:

— Позовите, если что-то изменится, — попросил я.

— Позову, не сомневайтесь, — ответил домовой и мы с Морозовым вышли в коридор. Дверь за нашими спинами закрылась почти бесшумно.

Воевода остановился возле перил и тяжело опёрся на них здоровой рукой. Только теперь, в ярком свете настенных ламп, я заметил, насколько плохо он выглядел. На виске запеклась кровь, по щеке тянулась тонкая царапина, а ткань возле плеча почернела и местами прилипла к коже.

— И после этого вы утверждаете, что с вами всё в порядке? — спросил я.

— На ногах стою, значит жить буду, — ответил воевода.

— Очень убедительный вывод. Вы на лекаря часом не учились?

Воевода улыбнулся, но не ответил. И мы спустились в гостиную, где нас уже ждали.

Вера стояла возле стола и едва мы спустились, молча указала на кресло:

— Сюда.

Я кивнул воеводе, мол идите первым. Морозов что-то недовольно пробормотал, но всё же послушно сел в кресло.

Вера осторожно разрезала приготовленными ножницами обгоревший рукав. Морозов даже не поморщился, хотя, судя по тому, как побелели костяшки пальцев, боль была сильнее, чем он пытался показать. Я лишь подивился тому, что воевода согласился получить помощь от той, кого искренне считал ведьмой.

— А ты? — уточнила подошедшая Марина.

— Что я?

— Тебя тоже нужно осмотреть.

— Со мной всё хорошо.

Сестра выразительно посмотрела сначала на мой подпаленный рукав, затем на грязь, которой было покрыта рубашка.

— Вы с Владимиром Васильевичем случайно не в одной лекарской школе учились?

— Марина…

— Николай.

Я вздохнул и сел в кресло.

— Кто напал? — как бы между делом уточнила сестра, и я вздрогнул. Обычно, она начинала заговаривать зубы перед тем, как применить лечебное плетение, и не хотела использовать анестезию.

— Да я не зна… Ай.

В этот момент Марина приложила ладонь к царапине на моем виске:

— Не вертись, — строго попросила она и я послушно замер в кресле.

— Никифор как раз заварил успокаивающий отвар, — продолжила сестра. — Только благодаря ему я не пошла искать вас по дороге.

Только сейчас я заметил стоявший на столике заварочный чайник и несколько чашек. Стиснул зубы от жжения и мотнул головой:

— У нас еще остались кое-какие дела.

Девушка удивленно подняла бровь:

— Дела? После того, как ты насилу выжил?

— Митрич держит на поляне тех, кто на нас напал. Хотелось бы поговорить с ними.

Я покосился на нависающую надо мной Марину, ожидая, что сестра начнет спорить. Но девушка лишь пожала плечами:

— Тогда сначала закончим здесь, — спокойно произнесла она. — А потом уже будешь изображать грозу Северска.

Я удивлённо посмотрел на сестру.

— И это всё?

— А чего ты ожидал? Что я запру тебя в комнате?

— Примерно такого я от тебя и ждал. А где твоя забота? Где переживания и тревоги? — я попытался улыбнуться и тут же скривился от боли в щеке. Похоже на ней была царапина, которой ранее я не ощущал.

— Бесполезно переживать и держать тебя, — вздохнула Марина. — Ты всё равно вылезешь через окно.

— Тут невысоко, — напомнил я.

— Тем более.

Она снова приложила ладонь к моему виску. На этот раз прикосновение оказалось почти невесомым. Под пальцами разлилось мягкое тепло, а жжение постепенно стало отступать.

Я расслабился и откинул голову на спинку кресла. В гостиной было непривычно тихо. Только потрескивали поленья в камине да что-то негромко шептала Вера. За окнами шелестел ночной сад. После всего, что произошло в лесу, эти простые звуки действовали лучше любого успокоительного отвара.