Как бы сильно мне ни хотелось в этот вечер никуда больше не ехать, пришлось вновь собираться в дорогу. Дом неожиданно стал казаться тем самым местом, где хотелось остаться хотя бы на несколько часов. После всего пережитого тишина собственной гостиной, запах свежего чая и неторопливый ход часов казались настоящей роскошью. Но позволить себе такой отдых мы не могли. Где-то в лесу нас ждал Митрич. Вместе с пленными. А значит, разговор, ради которого все только начиналось, был еще впереди.

Воевода сидел на краю дивана, терпеливо позволяя Вере Романовне перевязывать плечо. Паровая тварь все-таки успела его зацепить, и теперь под бинтами прятался багровый ожог, который, по словам девушки, выглядел куда хуже, чем ощущал себя сам Морозов. Впрочем, Владимир Васильевич, как и положено человеку его склада, на боль внимания почти не обращал. Он лишь недовольно морщился и время от времени бросал взгляд в окно, за которым уже окончательно стемнело.

— Надо было остаться там, — наконец проворчал он, словно без труда угадав мои мысли. — Иволгина бы и без нас сюда привезли.

Я невольно посмотрел в сторону лестницы, которая вела наверх, где отдыхал молодой леший. После всего случившегося ему требовался покой. Да и Никифор категорически запретил тревожить гостя, заявив, что тому сейчас полезнее хороший сон.

— Никифор не смог бы принять лешего как своего без вашего присутствия, — спокойно заметила Вера Романовна, не поднимая головы от перевязки. Она говорила так, будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.

Морозов тут же подозрительно прищурился.

— Быстро вы вспомнили наши законы…

В его голосе прозвучало не столько недоверие, сколько искреннее удивление. Вера Романовна лишь едва заметно улыбнулась уголками губ и ничего не ответила. Вместо этого она неожиданно туже затянула бинт на его плече.

— Ай… — сердито зашипел воевода и поморщился так выразительно, что я едва удержался от улыбки. — Вера Романовна, вы меня сейчас окончательно долечите.

— Не исключено, — совершенно невозмутимо ответила девушка. — Зато в следующий раз будете меньше спорить с теми, кто пытается вам помочь.

Я отвернулся к окну, чтобы скрыть ухмылку. Почему-то мне показалось, что повязку она действительно затянула немного сильнее, чем того требовала необходимость. И, признаться честно, я не мог ее за это осуждать.

После сегодняшнего вечера Владимир Васильевич вполне заслужил небольшую воспитательную беседу. Пусть даже выраженную не словами, а чуть более туго наложенным бинтом.

Сам воевода, кажется, тоже это понял. Он тяжело вздохнул, пробормотал себе под нос что-то не особенно разборчивое, но спорить больше не стал. Лишь осторожно пошевелил плечом, проверяя рану, а потом обреченно покачал головой.

— Все-таки ведьмы… — проворчал он почти беззлобно.

Вера Романовна на это лишь тихо усмехнулась, словно услышала именно те слова, которых и ожидала.

— Вы поосторожнее, — негромко предупредил я. — Не стоит настраивать против себя того, кто имеет свободный доступ к вашей тарелке в доме.

Девушка наконец отпустила плечо Морозова. Воевода осторожно повел рукой, проверяя, насколько туго затянут бинт, и, судя по выражению его лица, остался не слишком доволен результатом.

— Я не настолько кровожадная, — с улыбкой ответила Соколова и бросила на меня короткий взгляд. В этой улыбке не было ни насмешки, ни желания съязвить. Скорее легкая усталость после слишком длинного вечера. — И все-таки надеюсь, что вы вернетесь целыми… с… куда бы вы там ни отправились.

Она запнулась, словно только сейчас поняла, что сама толком не знает, куда именно мы собираемся ехать. Это прозвучало так заботливо, что я невольно улыбнулся.

— Что с нами станется? — пожал я плечами, стараясь говорить как можно беззаботнее. — Не первый раз выбираемся из дома.

Вера Романовна посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.

— Что? — тихо переспросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. — Николай Арсеньевич… наверху без сознания лежит леший. Настоящий леший. Тот, кого, как говорят, сломать практически невозможно. И именно его сегодня едва не убили.

В комнате на несколько секунд стало удивительно тихо. Даже Морозов перестал ворчать. Он медленно поднял голову, задумчиво посмотрел куда-то перед собой и после недолгой паузы негромко произнес:

— Любого можно сломать.

Слова прозвучали спокойно. Без желания напугать. Так говорят о том, что давно успели принять как непреложную истину. Воевода тяжело вздохнул и уже тише добавил:

— Бессмертных не бывает.

Вера Романовна не стала спорить. Она лишь ненадолго опустила взгляд, словно перебирая в памяти собственные мысли, потом медленно кивнула сама себе и, не говоря больше ни слова, подошла к окну.

За стеклом уже окончательно вступила в свои права ночь. Черные силуэты деревьев неподвижно стояли на фоне темного неба, а где-то далеко над лесом лениво покачивался бледный свет луны. Девушка долго смотрела туда, за окно, будто пыталась разглядеть среди этой темноты то место, куда нам предстояло отправиться.

Почему-то именно сейчас я особенно ясно понял, что тревожится она вовсе не за себя.

— Надо попросить дружинников усилить охрану, — негромко предложила Вера.

Она не отрывала взгляда от темного двора, словно ожидала, что из ночи вот-вот снова покажется какая-нибудь тень. После всего, что произошло этим вечером, такая осторожность уже не казалась излишней.

— Они и без того всегда настороже, — отмахнулся Морозов.

Сказал он это привычно уверенным тоном, но тут же едва заметно поморщился. Движение было совсем коротким, однако не укрылось ни от меня, ни от Веры Романовны. Воевода, как и большинство сильных мужчин, предпочитал делать вид, будто раны его совершенно не беспокоят. Вот только плечо, судя по всему, болело куда сильнее, чем он хотел признавать.

Он тяжело выдохнул и уже гораздо серьезнее добавил:

— Но я распоряжусь, чтобы сегодня никто не ложился спать. Пусть смены удвоят. Не извольте беспокоиться.

Девушка благодарно кивнула, хотя тревога с ее лица никуда не исчезла. В комнате ненадолго воцарилась тишина.

Каждый думал о своем.

Я невольно поймал себя на мысли, что вновь вспоминаю лежащего наверху Иволгина. Перед глазами снова возникло то мгновение, когда молодой леший без единого колебания шагнул между Морозовым и паровой тварью. Чем дольше я об этом думал, тем меньше понимал его поступок.

— Как так вышло, что Иволгин пострадал? — неожиданно спросила Марина.

Она произнесла это совсем тихо, но вопрос прозвучал так неожиданно, что все невольно повернулись в ее сторону. Я медленно пожал плечами.

— Он защитил нас.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы в комнате снова стало тихо.

Воевода отвел взгляд в сторону, словно ему было неловко признавать очевидное, потом негромко произнес:

— Даже меня.

Последние слова дались ему заметно тяжелее. Он ненадолго замолчал, потер ладонью подбородок и продолжил уже спокойнее:

— И я обязательно спрошу у него, зачем понадобилось так рисковать.

— Может быть, он просто поступил так, как велело ему сердце, — негромко предположила Марина.

Она сказала это почти шепотом и сразу же смутилась собственных слов. Девушка потупила взгляд, словно испугалась, что сказала какую-то глупость. Но почему-то никто не стал над ней смеяться.

Я посмотрел на сестру и неожиданно понял, что именно эта простая мысль кажется самой правильной из всех, что прозвучали за последние несколько минут. Иногда люди совершают поступки потому, что так требуют долг, присяга или здравый смысл. А иногда просто потому, что иначе уже не могут. И, кажется, именно это сегодня произошло с молодым лешим.

— Вы напрасно ищете в лесном хозяине человеческие мотивы, — негромко произнес Морозов, устало потерев здоровой рукой переносицу. — Таким, как он, движут совсем другие причины. У них свои мотивы.

Никто не успел ничего ответить.

— Таким как он? — неожиданно раздался спокойный голос со стороны лестницы.

Мы одновременно повернули головы. У нижней ступени стоял Никифор.

Домовой, должно быть, только что спустился со второго этажа. На его лбу поблескивали мелкие капли пота, будто он долго возился с Иволгиным, не отходя от постели ни на минуту. Старик медленно вытер лицо чистым платком, аккуратно сунул его в карман и внимательно посмотрел на Морозова. В его взгляде не было ни раздражения, ни обиды. Лишь спокойное любопытство того, кто искренне хотел понять собеседника.

— Что же, по-вашему, не так с этим парнишкой? — спросил он так же ровно.

Воевода заметно растерялся. Кажется, к подобному разговору он оказался совершенно не готов.

Он негромко кашлянул, зачем-то поправил ворот рубашки, потом бросил на меня быстрый взгляд, в котором совершенно отчетливо читалась одна-единственная просьба: «Спасай, княже».

Я едва заметно улыбнулся. Еще совсем недавно я, наверное, действительно вмешался бы, постарался сгладить острые углы, перевести разговор в другую сторону или вовсе закончить его какой-нибудь шуткой. Но сейчас что-то внутри подсказывало, что делать этого не стоит.

Совсем не стоит.

И дело было даже не в Никифоре. Домовой совершенно точно не собирался ссориться с Морозовым. Я слишком хорошо успел узнать старика, чтобы понимать это.

Дело было в самом Владимире Васильевиче. Его недоверие к некоторым представителям старшего народа давно перестало быть простой осторожностью. Оно превратилось в тяжелую привычку, через которую он смотрел на окружающий мир. И больше всего от этого страдали вовсе не те, кого он опасался.

Страдал он сам.

Наверное, именно поэтому сейчас ему и нужно было самому ответить на вопрос Никифора.

Я молча наблюдал за тем, как воевода тяжело вздохнул, медленно поднял глаза на домового.

— Да всё с ним так, — отозвался воевода.

Он попытался произнести это уверенно, но голос показался нервным.

— Тогда о чем речь? — спокойно спросил Никифор, медленно подходя ближе.

Он не повышал голос и не выглядел сердитым. Наоборот, домовой говорил удивительно ровно, почти ласково. Но почему-то именно эта спокойная интонация заставляла прислушиваться куда сильнее любого крика.

Под его шагами тихо заскрипели половицы. И вдруг мне показалось, что старые доски стонут вовсе не потому, что по ним идет невысокий пожилой человек. Дом отзывался на каждый его шаг. Едва заметно дрогнули стены, тихо звякнула посуда в буфете, а где-то наверху жалобно скрипнула потолочная балка.

Дом жил. И сейчас он узнавал своего хозяина.

Я украдкой посмотрел на Морозова. Воевода тоже это почувствовал.

Он едва заметно поежился, словно в комнате вдруг стало холоднее. Потом машинально расправил плечи, но привычной уверенности в его осанке уже не было. Ему явно сделалось не по себе, и дело было вовсе не в силе домового. Скорее в том, что он понял — этот разговор уже не удастся обратить в шутку.

Никифор остановился всего в нескольких шагах от него. Несколько секунд он молча смотрел на мужчину, а потом тяжело вздохнул и негромко произнес:

— Я знаю, кто вы, Владимир Васильевич.

Домовой покачал головой и продолжил:

— Всегда знал. С того самого дня, как вы переступили порог нашего дома. Нет, даже раньше. С того вечера, как вы вышли из леса.

Морозов дернулся, словно от удара тока. Домовой не заметил этого и проговорил с печалью:

— До сих пор помню, как вы брели через двор. И глаза у вас были как у человека, который уже перестал надеяться. Но всё еще продолжает идти просто потому, что остановиться нельзя. Вы всегда были упрямы, Владимир Васильевич.

Никифор ненадолго замолчал, очевидно вспоминая тот вечер.

— Вы тогда едва добрались до нашего крыльца, — тихо продолжил он. — Старый князь встретил вас первым. Только взглянул на вас и сразу велел приготовить комнату.

Морозов кивнул, соглашаясь со всем сказанным.

— Старый князь тоже умел видеть. Он сразу понял, кто стоит перед ним. Да вы и не прятали свою суть, ведьмак.

Голос домового стал глуше, но каждое слово звучало отчетливо:

— По северским законам князь мог погнать вас прочь. Но морозы тогда стояли лютые. В лесу хозяйничали дикие перевертыши. В такую ночь выпустить человека обратно в лес означало подписать ему смертный приговор.

Никифор перевел взгляд на носки свои туфель.

— Поэтому князь просто открыл дверь и сказал: «Заходи». Потому что иначе поступить не мог.

Воевода долго молчал, не поднимая глаз. Потом тяжело выдохнул и едва слышно произнес:

— Всё так…

В этих словах было слишком много памяти, слишком много благодарности и слишком много боли, чтобы хоть кто-то решился нарушить повисшую в комнате тишину.

Никифор немного помолчал. Он не торопился продолжать разговор, словно давал Владимиру Васильевичу время еще раз прожить то далекое воспоминание.

Потом домовой неторопливо подошел к окну, привычным движением поправил занавеску и лишь после этого вновь заговорил.

— Никто из нас не рождается сразу мудрым, — произнес он спокойно. — И люди, и старший народ одинаково ошибаются. Только люди обычно думают, что их ошибки самые страшные, а остальные — нет. На самом же деле все мы порой делаем глупости. Иногда от молодости. Иногда от страха. Иногда потому, что больно. А случается и так, что сердце вперед головы бежит.

Он обернулся к Морозову и мягко улыбнулся.

— Судьба потому и дает каждому право исправиться. Потому и существует второй шанс. Не для того, чтобы человек или леший снова наступил на те же самые грабли, а чтобы сумел стать лучше, чем был вчера.

Воевода молчал. Я видел, что он внимательно слушает каждое слово, хотя по привычке продолжал хмуриться. Никифор неспешно прошелся по комнате, сцепив руки за спиной.

— Вы ведь Иволгина почти не знаете, — продолжил он. — А я видел, как он сердится. Видел, как огрызается. Видел, как упрямится, будто молодой бычок. Только ведь это еще не делает его плохим.

Домовой тихо усмехнулся.

— Он для своего народа совсем мальчишка. Молодой. Горячий. Оттого и язык вперед головы работает. Думает быстро, говорит еще быстрее, а потом сам же сидит и переживает, что наговорил лишнего. Не умеет пока скрывать то, что у него на сердце творится.

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

— Молодость вообще редко бывает тихой. Молодым кажется, будто весь мир обязан их понять. А когда не понимает, они начинают сердиться. Только это проходит. Если рядом есть кому вовремя остановить да подсказать.

Домовой на несколько секунд замолчал, потом задумчиво посмотрел куда-то в сторону лестницы, где наверху отдыхал молодой леший.

— Не злой он, Владимир Васильевич, — негромко произнес Никифор. — Совсем не злой. Резкий — это правда. Вспыльчивый — тоже правда. Упрямый до невозможности. Но безнадежным его назвать нельзя. Весь его дурной нрав от одиночества. Когда рядом никого нет, сердце понемногу обрастает колючками. Кажется, что так легче жить. И по-другому уже не хочется.

Я невольно вспомнил как вел себя Иволгин. Его вечную кривую усмешку и едкие замечания. Манеру держаться так, словно весь окружающий мир его только раздражает. И почему-то впервые посмотрел на это иначе. Никифор будто прочитал мои мысли и проникновенно продолжил:

— Одинокие редко бывают ласковыми. Они сначала огрызаются, потом присматриваются, а уж после пытаются доверять. Только до этого еще дожить надобно. И не каждый сможет продраться сквозь эти колючки.

Домовой посмотрел на Морозова долгим спокойным взглядом.

— Сегодня этот парнишка закрыл вас собой. Не князя. Не Северск. Именно вас. И сделал это не потому, что так велел какой-нибудь древний закон. Просто иначе поступить не смог. А сердце, Владимир Васильевич, редко ошибается в людях. Особенно когда успевает повзрослеть хоть немного.