Я инстинктивно поднял руку, и лишь спустя мгновение понял, что собираюсь сделать. Еще недавно я бы непременно осенил себя знаком Всевышнего. Но сейчас ладонь замерла совсем для другого: я хотел защититься.

С трудом поднялся на ноги, чувствуя, как внутри, вопреки страху, рождается какое-то упрямое спокойствие. Поток воздуха, который до этого послушно кружил вокруг меня, снова скользнул между пальцами, холодным прикосновением напоминая о своем присутствии. Почти сразу же я заметил одинокую искру, которая словно сорвавшаяся с ночного неба маленькая звезда медленно падала, отделившись от огненного вихря. Порыв ветра тут же подхватил ее, не позволяя коснуться земли, осторожно закружил вокруг ладони, а затем стремительно понес вперед.

Искра ярко вспыхнула, и маленькое пламя в одно мгновение превратилось в длинный огненный поток, который, подчиняясь ветру, рванул навстречу надвигающемуся водяному валу.

Я прекрасно понимал, что этого недостаточно. Даже не так: жалкая попытка была ничтожна мала для того, чтобы спастись. Перед нами двигалась целая река. И на мгновение я невольно застыл, словно загипнотизированный глядя на эту дикую стихию. Огромная масса воды катилась вперед, не разбирая дороги. Сметала кусты, вырывала с корнем молодые деревья, несла перед собой бревна и тяжелые валуны. На ее фоне мой огонь казался тонкой горящей нитью, брошенной навстречу буре.

Разум честно говорил, что ничего не получится. Моя отчаянная атака не остановит водяную стену и тем более не защитит нас. Не изменит исход этой схватки. Но позволить себе опустить руки я не мог. Если уж погибать, то хотя бы пытаясь сделать хоть что-нибудь. Я не хотел стоять и ждать, пока стихия доберется до нас. Не желал принимать смерть как нечто неизбежное.

И вдруг с удивительной ясностью почувствовал состояние Морозова.

Воевода по-прежнему стоял рядом, удерживая раскаленными ладонями паровое чудовище. Владимир Васильевич наверняка уже слышал рев второй волны. Видел боковым зрением, как поднимается река. Он не мог не понимать, что происходит за его спиной. Но даже сейчас не обернулся, не дрогнул, не попытался спасти себя. Вместо этого Владимир Васильевич продолжал удерживать первую угрозу, потому что знал: стоит ему отвлечься хотя бы на мгновение, и паровое чудовище доберется до нас раньше воды.

И в этот момент вдруг мне стало совершенно ясно, что я тоже не имею права отступить. Если мой напарник до конца остается на своем месте. А значит, я тоже обязан сделать то же самое.

— Поднажмите, мастер-князь… — прохрипел Морозов, и несмотря на нестерпимый жар и рев столкнувшихся стихий, я услышал, как в его голосе неожиданно прозвучало какое-то злое, почти мальчишеское веселье. — Нас так просто не взять.

Сам не понял почему, я невольно улыбнулся. Наверное потому, что рядом со мной стоял именно Владимир Васильевич. Человек, который даже на пороге смерти умудрялся разговаривать так, будто впереди нас ждала не гибель, а очередная поездка в город.

Я крепче вытянул руки вперед, чувствуя, как воздух до боли натягивается между пальцами, и хрипло выдавил:

— Прорвемся…

Слово далось с большим трудом. Но только произнеся его, я вдруг поймал себя на мысли, что это вполне может оказаться последним, что мне доведется сказать в этой жизни.

Огонь заметался перед надвигающейся волной, послушно следуя за каждым движением воздуха. Еще мгновение назад стихия была всего лишь потоком, а теперь стремительно вытягивалась в широкую стену, закрывая нас от несущейся реки.

Пламя бушевало в первобытном танце, вздымалось все выше, сплетаясь с ветром в единую раскаленную, брызжущую искрами завесу. Напротив медленно поднималась тяжелая стена мутной воды, в которой виднелись вырванные с корнем деревья, валуны и целые пласты земли. Казалось, две стихии замерли друг против друга, готовясь столкнуться.

Но тут лес внезапно содрогнулся. Земля под ногами застонала и заскрипела. Где-то совсем рядом с сухим треском лопнула старая сосна. Над головой сорвались десятки перепуганных птиц. Между деревьями заметались тени зверей, которые уже не разбирали дороги, спасаясь от обезумевших стихий. Машину качнуло так, что она жалобно скрипнула. Поваленная сосна подпрыгнула, как щепка. Из-под колес поползли мелкие камешки, сухая хвоя зашелестела, а затем дорогу пересекла трещина, которая появилась так внезапно, словно невидимое чудовище прочертило когтем по поверхности дороги.

Трещина поползла вперед, разветвляясь и становясь все шире. За считаные секунды она добралась до самой реки, и в тот же миг произошло нечто совсем невозможное.

Вся эта исполинская масса воды застыла посреди движения, словно время перестало существовать именно для нее. На мгновение в лесу воцарилась такая тишина, что я отчетливо услышал собственное дыхание и скрип подошвы ботинка.

А потом земля под водяным валом вдруг исчезла, словно ее стерли ластиком. Раздался новый глухой треск, от которого вздрогнуло все вокруг, и берега начали расходиться в стороны. Трещина раскрывалась все шире, превращаясь в глубокую расселину, которая скрывалась где-то в непроглядной темноте. Казалось, сама земля решила распахнуть пасть и жадно поглотить взбесившуюся стихию.

Вода не успела найти себе нового русла. На одно мгновение показалось, будто весь мир замер. Даже ветер вдруг стих, словно мы очутились в глазе Высшего, когда в шторм, среди бушующей воды, корабль вдруг попадает в участок спокойствия. Огромная водяная стена зависла над раскрывшейся землей. А потом исполинский поток с оглушительным ревом рухнул в образовавшуюся бездну, увлекая за собой деревья, кусты, камни и целые пласты прибрежной земли. Лес заходил ходуном. Корни старых сосен с треском рвались наружу, огромные валуны подпрыгивали, словно были детскими игрушками, а воздух наполнился влажной пылью и мельчайшими каплями воды.

В следующую секунду ветер словно обезумел.

До этого он послушно подчинялся мне, плавно поддерживая огонь и направляя его туда, куда требовалось. Теперь же стихия будто перестала узнавать собственного хозяина и сорвалась в настоящую бурю, которую я практически не мог контролировать. Мощные порывы ударили сразу со всех сторон, закружились вокруг раскрытой расселины, втягиваясь в нее с такой силой, что меня едва не оторвало от земли. И я изо всех сил вцепился в воздушный поток.

Мне казалось, что я удерживаю разъяренного дикого зверя, который всеми силами пытается вырваться на свободу. Воздух больше не был покорной стихией, готовой откликнуться на любое мое желание. Теперь он выл, рвался из-под контроля, стремился разлететься по всему лесу, подхватить огонь и разбросать его между деревьями. Стоило отпустить его хотя бы на мгновение, и пламя неминуемо разлетелось бы во все стороны, жадно пожирая все на своем пути. Мне едва удавалось это сдерживать.

В висках застучала кровь, а в ушах зашумело. На лице мигом выступила высохшая от жара испарина, которая оставила на коже белые дорожки, а руки дрожали так, словно я держал не ветер, а раскаленную цепь. Перед глазами потемнело от напряжения, а сердце бешено заколотилось, готовое вот-вот выскочить из груди. С каждой секундой хватка становилась слабее. Я чувствовал, как собственное тело начинает подводить. Но я лишь крепче стиснул зубы. Потому что отпускать стихию было ни в коем случае нельзя.

Поток дрожал, бился, рвался на волю, но продолжал оставаться собранным вокруг огня. Я чувствовал, как каждая новая секунда требует все больше сил, как стихия становится тяжелее, непокорнее, яростнее. Она уже не просто подчинялась моей воле, а испытывала ее на прочность. Казалось, мышцы больше мне не принадлежали. Плечи горели так, словно в них вогнали раскаленные штыри. Каждый вдох царапал легкие горячим стеклом, а сердце колотилось так яростно, что я чувствовал его удары даже в кончиках пальцев. Но я упрямо не отпускал бушующую стихию. Потому что осознавал: стоит мне хоть на одно мгновение ослабить хватку, и он вырвется. Не бросится на врага. Просто побежит вперед, жадно хватаясь за сухие ветви, старую хвою, кусты и траву, превращая весь этот древний лес в одно огромное море огня.

Именно этого я боялся сейчас куда сильнее смерти. Потому что уже видел подобное в том сне, когда только приехал в Северск. Перед глазами неожиданно всплыла та страшная картина, показанная мне белой женщиной: ночной лес полыхал до самого горизонта, а огромные сосны, между которых метались перепуганные тени животных и представителей старого народа, в одно мгновение превращались в исполинские факелы. Ветер перебрасывал искры через целые просеки, а над кронами стояло такое зарево, что ночь становилась ярче дня. Тогда я убеждал себя, что это всего лишь дурной сон. Порой я вспоминал о нем, когда всматривался в пламя в камине. Теперь же я вдруг с пугающей ясностью понял, насколько тонкой оказалась граница между тем кошмаром и реальностью. И стоило мне разжать или хотя бы хоть на мгновение чуть ослабить эту невидимую хватку, и сон перестанет быть сном. Он стал бы будущим. От этой пугающей мысли по спине пробежали холодные мурашки, а внутри зашевелилось уже знакомый неприятный ледяной ком тревоги.

И в этот момент боковым зрением я заметил едва заметное движение. Из темноты, туда, куда уже почти не дотягивался свет огненного вихря, одна за другой показались высокие фигуры кукловодов. Тех самых, которые чуть ранее выли от боли. Видимо, теперь они оправились и были готовы снова напасть.

Я стиснул зубы. Будь мои руки свободны, я встретил бы их каким-нибудь плетением, и возможно, победа бы даже оказалась на моей стороне. Но сейчас оказался прикован к собственной стихии. Если отпущу ее, лес попросту погибнет.

Если продолжу удерживать — не смогу защитить ни себя, ни Морозова.

И я выбрал бороться с обезумевшим огнем. Продолжал смотреть, как из темноты приближаются кукловоды, с мучительной ясностью понимая, что остановить их уже не смогу.

И почему-то именно это бессилие оказалось страшнее всей той магии, с которой нам довелось столкнуться этой ночью.

Я уже почти не видел происходящего вокруг. Все силы и концентрация тратились на то, чтобы удержать бушующую стихию.

Казалось, я пытаюсь удержать голыми руками бурю. Перед глазами медленно поплыли темные круги, а мир сделался мутным. Сердце билось неровно, тяжело, каждый новый удар болезненно отдавался в груди, будто изнутри кто-то пытался проломить ребра.

Вдруг из темноты к ногам Морозова метнулась тень. Я успел заметить длинное, гибкое тело из мутной речной воды, тины и темных водорослей. Его движение походило на хлесткий удар кнута.

Морозов коротко выругался. Он потерял концентрацию всего на один вдох. Но этого оказалось достаточно. Огненная стена перед ним едва заметно качнулась. Паровая голова, сдерживаемая лишь раскаленным воздухом, с жутким воем сорвалась вперед, широко распахнув свою бездонную пасть.

Но именно в этот миг между Морозовым и несущейся паровой тварью вдруг возникла чья-то фигура. Пасть с глухим ревом сомкнулась на неожиданном защитнике. Лес вновь содрогнулся. Что произошло дальше, я уже не видел.

Перед глазами все сильнее расплывались очертания мира. Воздух выл в ушах, огонь бился в руках, обжигая кожу.

Силы медленно покидали меня. Стало ясно, что еще немного, и пальцы сами разожмутся. Потому что мощь стихий оказалась слишком велика для меня одного. Но пока огонь оставался в моих руках, лес был жив. А значит, я не имел права на слабость.

Когда дышать стало уже невозможно и сознание помутнело, кто-то осторожно положил ладонь мне на плечо. И все изменилось.

Напряжение начало понемногу отступать. Разом утихла предательская дрожь в руках. Перед глазами медленно исчезла мутная пелена. Мир снова сделался четким.

Я жадно втянул холодный воздух, который впервые за долгое время не обжигал легкие на каждом вдохе.

Огонь тоже изменился. Пламя вдруг перестало метаться и рваться из моих рук, словно почувствовал, что теперь ему больше не нужно бороться со мной. Потоки пламени вновь стали удивительно послушными, мягко ложась на воздух и спокойно следуя туда, куда я их направлял. Словно домашний котенок, который наигрался и решил вновь стать милым.

И впервые за весь этот бесконечно долгий бой мне показалось, что победа все-таки возможна.

Я с трудом повернул голову.

Теперь это движение потребовало от меня куда больше сил, чем управление самой стихией. Шея будто налилась свинцом, перед глазами еще плавали темные круги, но зрение постепенно становилось яснее. Первым делом я увидел тех самых незнакомцев, которые совсем недавно неторопливо выходили из леса, уверенные, что мы уже не сможем оказать сопротивления.

Теперь все они валялись на земле, будто сломанные куклы. Кто пытался подняться на локтях, но тут же бессильно опускался обратно в мокрую траву.

И только спустя мгновение я понял, почему они не могут встать.

Над ними возвышался Митрич.

Старый леший стоял совершенно спокойно, с неизменной трубкой в зубах, будто оказался здесь не посреди жестокой схватки, а вышел прогуляться по собственному лесу. В одной руке он небрежно держал молодое деревце. Совсем тонкий ствол, толщиной с человеческое запястье, легко покачивался в его ладони, словно был не живым деревом с крепкими корнями, а простой дорожной палкой.

Вот только деревце едва заметно светилось.

Мягкое золотисто-зеленое сияние медленно стекало по стволу, расходилось по тонким ветвям и незаметными волнами ложилось на землю вокруг старого лешего.

Именно оно удерживало чужаков.

Я видел, как один из них стиснул зубы и попытался подняться.

Но стоило ему лишь немного оторвать плечо от земли, как сияние стало ярче. Мужчина тихо вскрикнул и снова распластался в траве, словно на него сверху положили огромную каменную плиту.

Другой судорожно цеплялся пальцами за землю.

Третий тяжело дышал, не в силах даже приподнять голову.

А Митрич продолжал стоять совершенно невозмутимо, слегка опираясь на молодое деревце, будто и не замечал, какую силу оно сейчас удерживает.

Я невольно перевел взгляд в сторону Морозова. Воевода медленно поднимался с земли.

Он тяжело опирался рукой о дорогу, морщась от боли, но был жив. Его одежда местами почернела, лицо покрывала копоть, а дыхание оставалось тяжелым, однако уже через мгновение Владимир Васильевич сумел выпрямиться во весь рост.

И только тогда я понял, что паровой головы больше нет. Лишь холодная, влажная дымка, которая медленно оседала на землю.

А на том самом месте, где всего несколько мгновений назад бушевало жуткое чудовище, теперь лежала неподвижная фигура. Сначала я рассмотрел темную одежду. Потом длинные руки. Спутанные волосы и знакомую кепку.

В груди болезненно сжалось сердце. Дыхание прервалось. Я сделал шаг вперед.

Еще один. И вдруг узнал его.

— Иволгин… — едва слышно выдохнул я.

Молодой леший лежал на боку, не подавая признаков жизни. Его плечо было неестественно вывернуто, одежда местами обуглилась, а рядом еще медленно таяла дымка. И я вдруг понял, что за тень я увидел первой.

Иволгин шагнул между воеводой и чудовищем, заслонил его собой. Принял удар на себя и одолел тварь.

Я вдруг вспомнил, с каким упрямством этот молодой леший спорил, язвил, усмехался, с видом, будто ему нет дела ни до людей, ни до их забот.

И сейчас именно он оказался тем, кто, не задумываясь о собственной жизни, закрыл собой человека. Того самого, которого еще совсем недавно называл врагом…