— Выходите, — громко потребовал я. — Хватит прятаться.

Мой голос прозвучал неожиданно спокойно и разнесся далеко между деревьями. Ответом стала вязкая тишина.

Огненный вихрь продолжал медленно вращаться над дорогой, озаряя лес золотистым светом. Отблески скользили по влажным стволам сосен, цеплялись за густые еловые лапы, проникали всё дальше в чащу, но казалось, что сама темнота не желает отступать окончательно. Она лишь откатывалась немного назад, терпеливо пережидая, пока свет погаснет.

Я продолжал вглядываться в чащу, ощущая, как под кожей неприятно покалывает. Чужое присутствие никуда не исчезло. Наоборот, теперь оно сделалось еще отчетливее.

— Можете выходить не по одному, — неожиданно щедро предложил он, не отрывая взгляда от леса.

Воевода слегка приподнял ладонь, и огненный вихрь над нашими головами загудел громче. он рычал словно огромный голодный хищник. Пламя стало ярче, ветер закрутился быстрее, а над дорогой поплыли волны сухого жара.

— Тут плюшек на всех хватит, — продолжил Владимир Васильевич уже громче. — Каждому достанется серпом по…

Договорить он не успел. Из глубины леса вдруг донесся отчетливый треск сухих веток. Так ломаются сучья под уверенными шагами того, кто не скрывается и не пытается идти тихо.

Мы с Морозовым одновременно повернули головы. Я сильнее сжал пальцы, удерживая потоки воздуха.

Ветки густого орешника раздвинулись сами собой. Из темноты медленно вышел тот, кого мы оба увидеть здесь никак не ожидали.

Я даже не сразу понял, что именно меня поразило сильнее — сам неожиданный гость или выражение лица Морозова.

Воевода, которого я успел узнать как человека, способного сохранять хладнокровие почти при любых обстоятельствах, вдруг застыл, не сводя глаз с вышедшей из леса фигуры.

Даже огонь над его ладонью дрогнул. Владимир Васильевич медленно моргнул, будто проверяя, не ошиблось ли зрение.

А потом негромко, с совершенно искренним изумлением, произнес:

— О как.

Из темноты на нас вышел огромный лось.

Лишь в первое мгновение его можно было принять за обычного зверя. Стоило огненному вихрю осветить чащу чуть дальше, как становилось ясно — перед нами было нечто совсем иное. Его тело состояло не из плоти. Между переплетенными ветвями темнели комья сырой земли, из которых торчали корни, влажный мох и прошлогодняя листва. Вместо густой шерсти по бокам свисали длинные травы, а каждый шаг сопровождался осыпающейся хвоей и мелкими комьями чернозема. Казалось, сам лес поднялся на ноги и теперь несся прямо на нас.

Чудовище низко пригнуло голову. Огромные рога, сложенные из темных камней, обросших лишайником и мхом, были направлены прямо в нашу сторону. Они выглядели тяжелыми, неровными, словно их веками собирали по всему лесу. Из-под каждого удара широких копыт земля глухо вздрагивала, а дорога заметно дрожала. Расстояние между нами сокращалось с пугающей быстротой.

— Жги, княже! — коротко приказал Морозов.

Я не стал задавать вопросов.

Стоило воеводе отдать команду, как я резко выбросил вперед обе руки, направляя собранный вокруг нас поток воздуха навстречу несущемуся созданию.

В тот же миг огненный вихрь послушно откликнулся. Будто только и ждал моего приказа.

Пламя сорвалось с места и стремительно ринулось в сторону противника.

Сияющий поток ловко скользил между стволами, огибал кустарник. Он напомнил домашнего кота, который заприметил мышь и на мягких лапах рванул к ней.

Огонь вцепился в деревянное тело зверя с жадностью. За одно мгновение сухие сучья вспыхнули.

Я почему-то был уверен, что создание сейчас вспыхнет, превращаясь в груду пепла. И сделает это молча. Но вместо этого лес содрогнулся от чудовищного рева, которого мне не доводилось слышать никогда.

Он был одновременно походил на скрип деревьев во время дикой бури, гром, звериный вой и протяжный человеческий вопль. И в этом звуке было столько боли, что кровь стыла в жилах.

Эхо многократно ударило по ушам.

И вдруг я понял, что на самом деле звук шел отовсюду: справа, слева, где-то впереди, за нашими спинами.

Казалось, сгорающее чучело внезапно обрело десятки глоток, и каждая из них вопила своим голосом. Я машинально оглянулся. И в тот же миг между деревьями начали появляться силуэты.

Темные фигуры одна за другой выходили из чащи, словно огонь сорвал с них какое-то укрытие. Кто-то хватался за голову, кто-то падал на колени прямо в мокрую траву, кто-то катался по земле, продолжая кричать так, будто горел вместе с этим странным лосем.

Лес больше не был пуст. Он оказался полон тех, кто всё это время молча наблюдал за нами из темноты.

— Кукловоды, — коротко пояснил Морозов, не сводя взгляда с пылающего чудовища. — Продолжаем, княже. Вечеринка в самом разгаре.

Я не сразу понял, что именно он имел в виду. Ответ пришел сам собой.

Горящий лось вдруг споткнулся, тяжело качнулся всем своим огромным телом и буквально развалился на части. Мне показалось, что сейчас на дорогу рухнет груда обугленных ветвей и комьев земли, но вместо этого каждая из них неожиданно пришла в движение.

Один кусок покатился по земле и прямо на глазах начал вытягиваться, обрастая длинными лапами и мощной грудью.

Второй подпрыгнул, рассыпался грудой веток, а уже через мгновение превратился в приземистого медведя. «Медведика», — мысленно поправил я сам себя.

Третий, состоявший из переплетенных корней и сухой травы, вытянулся в грузное тело огромного дикого кабана.

Я успел различить и других созданий. Они появлялись одно за другим, словно огромное чудовище не погибло, а разделилось на десятки отдельных существ, каждое из которых продолжало жить собственной жизнью.

Волк первым сорвался с места. За ним почти одновременно бросились медведь, кабан и остальные твари.

Но сильнее всего меня поразило вовсе не это. Пока они бежали, их тела продолжали меняться. Каждый зверь словно жадно собирал лес вокруг себя.

Волк пролетел через заросли папоротника, и листья мгновенно вплелись ему в бока, закрывая обожженные участки.

Медведь одним движением лапы поднял целый пласт дерна, который сам собой прирос к его плечу, превращаясь в толстую земляную броню.

Кабан пронесся между кустами, и длинные гибкие ветви, будто живые, сами обвились вокруг его туловища.

Даже огромный еж, тяжело переваливаясь по дороге, цеплял на свои иглы сучья, клочья мха, прошлогоднюю листву и мелкие камни. Всё это не осыпалось обратно на землю. Напротив, намертво прирастало к его телу, делая зверя всё больше и всё страшнее.

То же самое происходило и с остальными созданиями. Каждый шаг делал их сильнее. Сухие ветви исчезали под лапами. Трава ложилась на бока и спины диковинной шерстью.

Комья влажной земли заполняли пустоты между переплетенными ветками и корнями. Даже мелкие камни сами находили себе место, превращаясь в когти, клыки или костяные наросты.

Казалось, против нас шли не звери. На нас наступал сам лес. И он не был добрым.

Я уже почти не думал о том, что делаю. Пальцы двигались сами собой, точно жили собственной жизнью. Стоило мне едва заметно повернуть кисть, как огненный вихрь тут же откликался, послушно меняя направление. Воздух больше не приходилось удерживать усилием воли. Он сам находил дорогу, подхватывал пламя, разгонял его, заставляя сияющие потоки скользить между деревьями так легко, словно они с самого начала были созданы друг для друга.

На какое-то мгновение мне даже показалось, что я стою не посреди ночного леса, а на сцене огромной консерватории. Только вместо оркестра вокруг шумел ветер. Вместо музыки ревел огонь.

А я был дирижером.

Стоило одному из зверей рвануться вперед, как огненный язык тут же срывался с вихря, послушно ложился на поток воздуха и стремительно скользил над самой землей. Он не касался травы, не обжигал деревья, не оставлял после себя выжженной просеки. Казалось, пламя прекрасно знало, кого именно должно настигнуть.

Оно обвивало деревянные лапы. Просачивалось между ветвей. Добиралось до самой сердцевины, скрытой под слоями земли, мха и переплетенных корней.

Каждый раз все повторялось одинаково.

Создание содрогалось, рассыпалось на обугленные куски древесины, клочья травы и дымящиеся комья земли. На какое-то короткое мгновение мне начинало казаться, что всё наконец закончилось, но уже через секунду остатки снова приходили в движение. И из них рождалось новое существо. Меньше прежнего, уродливее, но быстрее.

С каждым новым превращением в них оставалось всё меньше сходства с настоящими животными. Волчьи морды вытягивались в бесформенные деревянные клинья, лапы превращались в переплетение сучьев, а глаза вспыхивали тусклыми красными угольками. Потом исчезли и эти силуэты.

Очень скоро по дороге уже не неслись звери. К нам катились бесформенные комья из веток, листьев, земли и старой коры. Они были размером с крупное яблоко, подпрыгивали на ухабах, оставляя за собой тонкие струйки дыма, и всё равно упорно пытались добраться до нас.

Я невольно усмехнулся. В этой картине было что-то почти нелепое. Настолько нелепое, что становилось даже смешно.

— Что ж… — пробормотал Морозов.

Воевода спокойно обошел меня, словно прогуливался по городской площади, а не стоял посреди ночного леса в окружении неведомых тварей. Один из самых шустрых дымящихся комков почти докатился до его сапога, но Владимир Васильевич даже не стал наклоняться.

Он просто коротко и очень точно пнул его носком. Комок взлетел в воздух, описал красивую дугу и, пролетев несколько метров, с тихим хлопком рассыпался горстью дымящегося пепла.

— Почти добрался, — не удержался я.

Воевода громко расхохотался. Смеялся он искренне и от души. Так смеются люди, которые наконец поняли, что перевес оказался на их стороне.

— Зло не пройдет!

Он произнес это с таким неподдельным удовольствием, что я невольно улыбнулся.

В глазах Морозова полыхнул озорной, почти мальчишеский огонек. Казалось, он на несколько лет стал моложе.

— А ведь хорошо горит, — довольно протянул воевода, наблюдая, как последние дымящиеся комки один за другим вспыхивают и превращаются в пепел. — Прямо душа радуется.

Я посмотрел на огненный вихрь, продолжавший неторопливо вращаться над дорогой, и неожиданно поймал себя на странном ощущении.

Еще несколько минут назад мне казалось, что стихия — это сила, которую приходится подчинять. Теперь же всё было иначе. Я больше не заставлял ветер слушаться. Он сам хотел сражаться рядом с огнем.

И обе стихии делали это с такой легкостью, будто уже сотни лет ждали возможности наконец встретиться.

Не знай я правды, решил бы, что мы с Морозовым годами тренировались действовать именно так. Настолько легко и слаженно всё происходило.

Последние странные твари одна за другой рассыпались на глазах. Там, где всего несколько мгновений назад неслись созданные из ветвей и земли звери, теперь оставались лишь дымящиеся комья чернозема, обугленные сучья и россыпь тлеющих угольков. Они еще потрескивали, испуская тонкие струйки сизого дыма, но больше не пытались собраться во что-то живое.

Я невольно перевел взгляд по сторонам. Огонь оказался удивительно послушным. Он не тронул ни одно живое растение. Даже сухая прошлогодняя хвоя, густо устилавшая землю, лишь слегка почернела там, где по ней скользнули языки пламени. Будто стихия прекрасно понимала, где проходит граница между врагом и самим лесом.

Почему-то именно это порадовало меня сильнее всего. Я даже позволил себе перевести дух.

В груди впервые за всё это время стало немного легче. Казалось, худшее уже осталось позади. Засада провалилась, а неизвестные, решившие напасть на нас исподтишка, явно не ожидали, что две стихии смогут работать настолько слаженно. На какое-то короткое мгновение мне даже подумалось, что мы действительно справились.

И именно в эту секунду за спиной раздался шорох.

Очень тихий. Настолько тихий, что его легко можно было принять за движение ветки или осыпавшуюся с дерева хвою. Но в этом звуке было что-то неправильное.

Я резко обернулся. Поначалу мне показалось, что глаза меня обманывают. Воздух позади дороги подрагивал, будто над раскаленным асфальтом в жаркий день.

Пелена медленно двигалась между деревьями, растянувшись от одного края леса до другого.

Я не сразу понял, на что именно смотрю. Сначала показалось, будто между деревьями поднимается густой туман. Но уже через мгновение стало ясно, что это вовсе не он. На нас двигалась вода. Огромная, плотная, почти прозрачная стена, растянувшаяся между соснами настолько ровно, словно кто-то поднял над землей целый ручей и направил его прямо на нас.

Все произошло слишком быстро.

Водяное полотно обрушилось сверху, накрыв нас вместе с дорогой, машиной и поваленным деревом. Воздух мгновенно наполнился ледяной сыростью, а огненный вихрь, который еще секунду назад уверенно кружился над нашими головами, яростно зашипел. Мне показалось, что сейчас он погаснет окончательно, но вместо этого вокруг нас густыми клубами повалил пар. Его становилось все больше. Он не поднимался к небу и не растворялся в ночной прохладе, как это должно было происходить.

Наоборот, он начинал уплотняться. Белесая масса продолжала сгущаться, пока перед нами не возникло огромное человеческое лицо. Глубокие провалы глаз медленно наполнялись сизой дымкой, тяжелые надбровья нависали над ними, а рот начал широко раскрываться, словно его обладатель собирался не закричать, а проглотить нас целиком. Внутри этой распахнутой пасти не было ничего. Ни языка, ни зубов, ни глотки. Только густая непроглядная темнота, в которую не проникал даже свет нашего огненного вихря.

А потом это лицо бросилось вперед.

Не плыло, не растворялось в воздухе, а именно неслось на нас, растягиваясь вместе с клубами пара и с каждой секундой становясь все ближе. В этот миг меня впервые за все время боя посетила неприятная мысль, что мы с Морозовым ошиблись. Мы готовились к засаде в лесу. Но настоящий удар, похоже, все это время только готовился. Нас отвлекали, вынуждали расходовать силы, чтобы затем обрушить на нас нечто совсем иное.

И как это нередко бывает в самые страшные мгновения, в голову почему-то пришла совершенно нелепая мысль.

Я совсем некстати вдруг вспомнил Веру Романовну. Перед глазами всплыло ее лицо, спокойная улыбка, внимательный взгляд, и мне стало удивительно досадно. Не от того, что сейчас происходило вокруг. Не от того, что мы, возможно, проиграли. А от совершенно простой вещи. Мне стоило подарить ей цветы. Не ждать какого-то особенного случая, не искать подходящего повода, а просто однажды принести букет. Хотя бы потому, что девушкам действительно стоит дарить цветы. Иногда для этого не нужно никаких причин.

И лишь после этой неожиданной мысли я вновь поднял взгляд на огромную пасть, которая уже почти накрыла нас своим клубящимся паром.

Я даже не успел понять, что происходит.

Морозов молниеносно ухватил меня за плечо и с неожиданной силой рванул назад. Я потерял равновесие, сделал несколько невольных шагов и оказался у него за спиной. Воевода же, не теряя ни единого мгновения, шагнул вперед, полностью закрывая меня собой.

— Владимир Васильевич… — прохрипел я.

Воевода уже стоял лицом к надвигающейся опасности, широко расставив ноги и выставив перед собой обе руки. Я увидел, как его ладони начали стремительно раскаляться. Сначала по коже пробежали тонкие огненные прожилки, затем они налились густым багровым светом, а уже через мгновение раскалились так, что на них стало невозможно смотреть. От воеводы пахнуло таким жаром, что у меня невольно перехватило дыхание. Казалось, весь воздух вокруг вдруг стал сухим и обжигающим. Я попытался вдохнуть полной грудью, но не смог. Легкие словно натолкнулись на невидимую преграду. Воздуха попросту не осталось. Огонь жадно пожирал его вокруг себя, забирая все без остатка, и мне на короткое мгновение показалось, будто сам лес перестал дышать.

Паровое чудовище с раззявленной пастью налетело на выставленные вперед ладони Морозова, и в ту же секунду лес содрогнулся от оглушительного шипения. Пар взметнулся вверх густыми белыми клубами, закрывая собой дорогу, машину и деревья.

Жар стал нестерпимым, но воевода даже не шелохнулся. Он решил собственным телом удержать эту стихию, не позволив ей добраться до меня.

Именно в этот момент послышался странный гул. Затем он начал быстро нарастать, превращаясь в низкий рокот.

Я повернул голову туда, где совсем недавно спокойно текла река.

Вода ожила и медленно поднималась. Огромный водяной вал рос прямо на глазах, становясь все выше и плотнее. В нем кружились вырванные с корнем кусты, обломанные ветви, комья земли и темный речной ил.

Я почувствовал, как сердце споткнулось в груди.

Теперь стало окончательно ясно, что предыдущие атаки нас отвлекали

Платонов заставил Морозова раскрыть свою силу, вынудил меня поддержать его воздухом и терпеливо дождался именно того момента, когда мы оба поверим в свою победу и устанем. Только после этого последовал настоящий удар. Он просчитал все. Он не оставил нам времени ни подумать, ни перестроиться.

Вторая волна уже неслась к нам. И в отличие от первой она не собиралась нас пугать. Она должна была закончить то, что не удалось сделать с первого раза.