Заседание закончилось быстрее, чем я ожидал. Члены совета на удивление легко поддержали все предложенные мной проекты, выразив мнение, что эти меры помогут княжеству развиваться, идти вперед и принесут Северску только благо.

Осипов держался дольше всех.

Мастер-председатель задавал вопросы мягко, вежливо, почти ласково. Он долго сохранял нейтральное выражение лица. Но когда стало ясно, что большинство Совета настроено поддержать проекты, Осипов тоже не стал идти против общего мнения. Только откинулся на спинку кресла, сложил руки и произнёс:

— Что ж, Николай Арсентьевич. Раз Совет видит в этом только пользу для княжества, я не стану препятствовать приятному решению.

Я кивнул.

— Благодарю за разумный подход.

На лице Осипова ничего не изменилось, но взгляд стал чуть холоднее. Кажется, моя благодарность ему не понравилась. Но говорить он ничего не стал. Просто натянуто улыбнулся, давая понять, что ему все по нраву.

Альбина тем временем быстро подвела итог голосования. Осипов при этом смотрел на нее, сузив глаза. Мне показалось, что он даже порывался что-то сказать женщине, но, но в последний момент остановил себя. Только едва заметно скривился и отвернулся.

Когда последняя подпись легла на протокол, я позволил себе откинуться на спинку кресла. Обвел взглядом собравшихся и спокойно произнес:

— На этом заседание объявляется закрытым.

Люди начали подниматься, собирать бумаги, обмениваться короткими фразами. В воздухе витало оживление. Деловой, сдержанное, но живое. А затем я встал из-за стола и первым покинул зал.

— Николай Арсентьевич…

Голос Альбины застал меня уже у дверей. Я остановился, обернулся:

— Слушаю.

— Назавтра назначен прием жителей, — произнесла секретарь и я кивнул:

— Спасибо за напоминание. Совсем вылетело из головы.

— Это моя работа, — улыбнулась секретарь.

Женщина выглядела немного уставшей, однако взгляд ее оставался собранным.

— И вы выполняете её хорошо, — заметил я.

Альбина чуть склонила голову, принимая похвалу. А потом спросила, понищив голос:

— Слышала, что Владимир Васильевич обратился за помощью по поводу своей спины.

— Все так.

— Но на следующие сеансы не явился. Вы бы проследили, Николай Арсеньтевич. Очень вас прошу.

— Простите, но я просто обязан узнать: зачем это вам? — спросил я прямо, догадываясь, что могу за это поплатиться.

Альбина Васильевна неожиданно вспыхнула, щеки ее налились девичьим румянцем. Она закусила губу, а потом гордо вскинула подбородок.

— А почему я не могу просто беспокоиться о человеке? Просто так, по-соседски?

— Так уж и просто? — нее унимался я.

Секретарь нервно повела плечами, потом оглянулась, словно проверяя, нет ли у нашей беседы свидетелей. И лишь затем проговорила:

— Я знаю, что не по вкусу вашему воеводе. Поняла уже, — она на мгновенье нахмурилась. — Но мне хотелось бы знать, что он здоров. Что не страдает от хвори. Можете считать это моей бабской блажью.

— Никогда бы не додумался назвать вас бабой, — я покачал головой.

— Просто вы очень проницательный молодой человек, Николай Арсентьевич.

— Как ваша собачка? — сменил я тему. — Не сбегала больше?

— Она вечно в бегах, — вздохнула женщина и развела руки в стороны. — Мне кажется, что ей нужен хозяин с твердой рукой. А я не умею ее воспитывать как полагается. Балую и тем самым порчу.

Я кивнул и коротко попрощался. А затем вышел из здания Совета. Остановился на крыльце, вдохнув свежий воздух.

Площадь перед зданием жила своей обычной жизнью. У лавки напротив здания Совета, размахивая связкой зелени, спорила с торговцем женщина в тёмном платке. Чуть дальше мальчишка с пузатой сумкой с ремнем через плечо перебегал от одного прохожего к другому, бодро выкрикивая заголовки газеты. Его голос звонко отражался от каменных фасадов, мешался гулом голосов и глухими ударами молотка где-то за торговыми рядами.

— Как всё прошло?

Голос Морозова вырвал меня из раздумий, и я перевел на него взгляд. Воевода стоял у нижней ступени, прислонившись плечом к статуе сидящего на постаменте льва.

— Неплохо, — ответил я, спускаясь к нему. — Лучше, чем я ожидал.

Я потер переносицу. Усталость после заседания дала о себе знать тяжестью в плечах. После часа, проведенного в зале Заседаний я чувствовал себя так, будто полдня таскал мешки с мокрым песком.

— Едем домой, — решил я, и воевода взглянул на меня:

— А как же семейство Губовых?

— Не думаю, что они заблудятся, — ответил я и помассировал пальцами виски, отгоняя накатывающую боль.

Морозов кивнул и направился к припаркованной неподалеку машине. Я пошёл следом, но у самой машины задержался. С площади донёсся знакомый мальчишеский голос:

— Мастер-князь!

Я обернулся.

К нам бежал тот самый газетчик. Невысокий, рыжеватый, с веснушками на носу и огромной сумкой, которая болталась у него на боку и явно мешала двигаться с достоинством. Впрочем, достоинство его сейчас не особенно интересовало. Он добежал до ступеней, резко остановился, едва не поскользнулся на мокром камне и выпрямился, тяжело дыша. Щёки у него раскраснелись, волосы прилипли ко лбу, а глаза горели как у человека, которому поручили дело почти государственной значимости.

— Мастер-князь, — повторил он, уже тише. — Вам просили передать.

С этими словами он протянул мне сложенный пополам листок.

Я машинально взял бумагу. Взглянул на мальца и уточнил:

— Кто просил?

Мальчишка пожал плечами.

— Не знаю.

Морозов тут же оказался рядом. Так близко, что мальчишка невольно вытянулся.

— Кто велел? — спросил воевода.

Газетчик сглотнул.

— Мужчина. В сером пальто. Я лица не разглядел, его шляпа скрывала. Он заплатил и сказал: «Передашь лично князю». Я передал.

— И куда он пошёл?

— К торговым рядам, — ответил мальчишка и махнул рукой в указанную сторону. —. А потом не знаю.

Морозов посмотрел в сторону рядов. Народу там было достаточно, чтобы исчезнуть без особого труда. Потом снова перевёл взгляд на мальчишку.

— Деньги покажи.

Тот испуганно моргнул.

— Я не украл!

— Деньги, говорю, покажи, — спокойно повторил Морозов. — Не боись, не отберу.

Мальчишка торопливо сунул руку в карман и достал монету. Воевода взял её, повертел между пальцами. Металл тускло блеснул на солнце.

— Настоящая, — пробормотал он, возвращая деньгу газетчику.

— А какая должна быть? — не удержался я.

— В Северске? — Морозов хмыкнул. — Да всякая.

Мальчишка стоял, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Я усмехнулся, достал из кармана мелкую купюру и протянул ему.

— За расторопность, — пояснил я и глаза пацана округлились:

— Благодарю, мастер-князь!

Он схватил купюру, поклонился так низко, что сумка хлопнула его по колену, и умчался обратно к лавкам.

Я же посмотрел на сложенный листок, который держал в руках..На внешней стороне не было ни подписи, ни имени.

— Открывать будете? — спросил Морозов.

— А есть вариант не открывать?

Воевода пожал плечами:

— Можно сжечь. Можно отдать мне. Можно бросить в ближайшую урну и сделать вид, что никаких писем не получал. Или порвать.

— Звучит заманчиво.

— Потому я и предлагаю вам разные варианты.

Я покачал головой и развернул лист, на которым ровным красивым почерком было выведено:

«Поздравляю с началом реформ. Это маленький шаг для человека, но очень большой шаг для всего княжества. Спасибо, что не забываете старые проекты».

Я нахмурил брови и покосился в сторону здания совета. Серый фасад выглядел всё так же спокойно. Окна отражали небо, каменные львы неподвижно сидели у входа зорко следя за площадью, словно охраняя здание.

— Что там? — уточнил воевода.

— Кто-то уже знает о начале предстоящих реформ, — ответил я.

Я передал ему листок. Воевода пробежал глазами несколько строк, и лицо его стало будто каменным.

— Красиво пишет, — произнёс он наконец. Сложил бумагу по прежним сгибам и вернул мне.

— Звучит так, будто автор знает, кому принадлежали проекты, — задумчиво произнес я.

— Здесь сложно что-то скрыть, — пожал плечами Морозов и оглянулся в сторону торговых рядов, где торговцы выкладывали товар, женщины выбирали зелень, а мальчишка-газетчик уже успел раствориться в толпе.

— Найти этого человека в сером пальто уже не получится? — спросил я.

— Сейчас? Нет. Если он не круглый дурак, то давно снял пальто, шляпу и стоит где-нибудь рядом, покупает редьку.

— Редьку? — удивленно переспросил я.

— А что? Полезный овощ. И подозрений не вызывает.

Я поморщился. Голова всё ещё ныла после заседания. Очень хотелось сесть в машину, уехать домой, выпить горячего чая и минут десять посидеть в тишине.

— Может быть, это кто-то из людей старого князя? — предположил я.

— Как знаать, — не стал спорить воевода. — Старый князь многим помогал, многих держал при деле и не всегда афишировал, с кем говорил. У него были люди, которые предпочитали оставаться в тени.

— Доверенные?

— Скорее полезные. Это не одно и то же. Ну? Едем домой?

Я устало выдохнул и кивнул:

— Да. Хватит на сегодня загадок.

Сел в машину. Морозов устроился за рулём, захлопнул дверцу и завёл двигатель. И авто тронулась с места. Мы выехали с площади, оставляя позади здание Совета, рыжего газетчика, торговые ряды и утреннюю суету. В кармане у меня лежала записка без подписи. А на коленях устроились папки с утверждёнными проектами. Но сейчас они словно отошли на второй план. Я невольно всматривался в прохожих, словно пытаясь найти среди них незнакомца. Но уж очень многие сегодня ходили в серых пальто и шляпах. Северск, как назло, сегодня был полон людей, которые могли бы передать записку и исчезнуть.

— Да что сегодня, сговорились все? — невольно вырвалось у меня.

Воевода покосился на меня, но промолчал.

На углу рабочие поправляли вывеску сапожной мастерской. Над крышами поднимался лёгкий дымок, пахло хлебом, сырой древесиной и утренней пылью, которую солнце уже начинало вытягивать из мостовой.

Я смотрел на горожан, и с каждой минутой понимал, что искать незнакомца — занятие не просто бесполезное, а откровенно глупое. В описанной одежду сегодня ходила добрая половина города. Вторая половина, кажется, собиралась присоединиться к первой ближе к обеду.

— Перестаньте высматривать, — не отрывая взгляда от дороги, произнёс Морозов.

— Я этого и не делаю, — попытался было оправдаться я и осекся, понимая, что это звучит глупо.

— У вас лицо такое, будто вы сейчас собрались допрашивать каждого второго прохожего, — ответил воевода и я усмехнулся:

— Только каждого третьего.

Но воевода был прав, и я бросил свое бесполезное занятие. Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. И всё равно записка во внутреннем кармане казалась тяжёлой, словно была не листком бумаги, а маленьким камнем.

Я даже поймал себя на том, что время от времени машинально касаюсь пальцами груди, проверяя, на месте ли она. Будто за эти несколько минут бумага могла сама исчезнуть, раствориться или, что куда хуже, оказаться чужой шуткой, которую потом невозможно будет объяснить самому себе.

Морозов заметил и это. Разумеется.

— Не мните, — сказал он.

— Что?

— Записку, — пояснил воевода. — Вы её скоро до дыр протрёте.

Я убрал руку и нахмурился.

— Вы следите за дорогой или за мной?

— За дорогой, за вами, за прохожими и за тем рыжим котом у лавки, который только что посмотрел на нас с явным неодобрением.

— Кот?

— У котов в Северске тоже могут быть связи, — невозмутимо заявил Морозов. Я покосился на него, пытаясь понять, шутит он или нет, но так и не смог. У воеводы было очень уж серьезное выражение лица. А потом я вдруг вспомнил питомца Альбины, и решил, что Владимир Васильевич вполне может быть прав.

— Вы записались на прием к массажисту? — утончил я.

— Как раз сегодня собирался, — не моргнув глазом, соврал воевода.

То, что он лукавил, я понял каким-то шестым чувством. Но решил не ловить воеводу на лжи. А просто важно протянул:

— Вы сильный человек. Я бы не решился на второй сеанс. И на третий и подавно.

— Это почему? — насторожился мужчина.

— Потому что я не такой сильный как вы, — вздохнул я и прикрыл веки, точно понимая, что Владимир Васильевич попытается поймать мой взгляд в отражении зеркала и понять, что я имею в виду.

— Запишусь, — пробормотал он наконец, и, как мне показалось, на этот раз говорил правду.

Машина свернула с центральной улицы на более тихую дорогу. Здесь город сразу стал другим. Шум площади остался позади, витрины сменились деревянными заборами, низкими домами с резными наличниками и палисадниками, где после дождя тяжело клонились к земле мокрые цветы. У одного крыльца женщина выбивала половик. Удары были мерные, деловитые. Казалось, что с пылью она выбивала из тряпки все вчерашние обиды. Чуть дальше старик в потёртой фуражке чинил калитку и проводил нашу машину внимательным взглядом.

И, разумеется, на нём тоже было серое пальто. Я вновь закрыл глаза.

— Вот теперь точно сговорились.

— Кто?

— Все. Весь город. Серые пальто, шляпы, загадочные записки…

— Северск просто любит удобную одежду, — невозмутимо отозвался Морозов. — Пальто тёплое, цвет немаркий. А шляпа от дождя спасает.

Я приоткрыл один глаз.

— Вы это говорите мне? После того как сами проверяли монету у газетчика?

— Монету проверить — дело разумное. А подозревать весь город уже попахивает паранойей.

— Значит, я просто нервный.

Воевода вывернул руль, и в тот же момент резко сбавил скорость:

— Глядите-ка, — произнес он и указал в сторону тротуара. И я повернул голову. В голове мелькнула было мысль, что воевода нашел нужного нам человека в пальто, но все оказалось проще и вместе с тем сложнее.

У газетного киоска стоял Роман Победович Губов. Директор заповедника был один. Он просто стоял и держал в руках свежий номер «Северского вестника», но явно не собирался его читать. Просто смотрел куда-то перед собой, хмурый, задумчивый и какой-то непривычно взрослый.

— Разве они не собирались смотреть город все вместе? — спросил я.

— Собирались, — ответил Морозов. — Это и тревожит.

Он остановил машину у края дороги.

Губов заметил нас не сразу. А когда всё же поднял глаза и узнал автомобиль, на его лице мелькнуло странное выражение. Облегчение, смешанное с тревогой.

И заметив это выражение, я тихо выдохнул. День определённо не собирался становиться проще.