Платонов не пытался нас остановить. Он остался стоять у стола под старой липой, опираясь на трость, и смотрел вслед с тем выражением лица, которое у людей его склада, вероятно, заменяло раздражение. Вежливым почти безупречным. И оттого очень неприятным.

Когда мы подошли к машине, я всё же не удержался и украдкой обернулся. Особняк за нашими спинами уже не казался заброшенным. Морок спал, и теперь я видел то, чего раньше не замечал. Чистые дорожки у бокового крыла, свежие следы у крыльца. Чуть приоткрытую дверь хозяйственной постройки.

Дом как будто ожил, просто не желал показывать это чужим. Впрочем, хозяин этого старого особняка был ему под стать.

— Не оборачивайтесь слишком часто, Николай Арсентьевич, — негромко произнёс Морозов, открывая водительскую дверь.

— Постараюсь, — не вдаваясь в расспросы буркнул я и сел в автомобиль.

Губов устроился на заднем сиденье, и в зеркало я заметил, что на лице его вновь появилась привычная спокойная усталость. Будто и не было несколько минут назад никакого напряженного разговора.

Морозов завёл двигатель и автомобиль мягко тронулся, выезжая на липовую аллею. Кованые ворота остались позади. Только когда мы миновали их, я вдруг понял, что невольно задержал дыхание. И с облегчением выдохнул.

Лес по обе стороны дороги тянулся почти вплотную к машине. Ветви низко нависали, изредка цепляя крышу и оставляя на стекле мелкие капли. Река шумела справа, то ближе, то дальше, будто провожала нас собственным ровным голосом.

— Все закончилось неплохо, — нарушил молчание воевода. — Признаться, я рассчитывал на более худший результат.

Я невольно усмехнулся, но веселья в этом было мало.

— Вы думаете, Платонов блефовал? В угрозе, что если он не договорится, придут другие.

— Нет, — ответил вместо Морозова сидевший позади Губов. — Земля Северска интересна не только людям, князь.

— Это я уже понял, — пробормотал я и откинулся на спинку сиденья. — И что делать дальше?

Побед немного помолчал. А затем произнес:

— Найти его нанимателя. И побеседовать уже с ним.

— И кто это может быть?

— Мало ли, — просто ответил Губов. — Но происходит он явно из старой семьи. И имеет деньги и положение, раз позволил Платонову предложить вам такие… интересные условия. Который он наверняка бы выполнил.

Я задумчиво посмотрел в окно. Лес за стеклом тянулся сплошной тёмной стеной. В просветах между стволами время от времени мелькала серая, холодная река полноводная после дождя.

— Старая семья, деньги, положение… — задумчиво произнёс я. — В столице таких немало. Но человек наверняка должен быть связан с игорным бизнесом. Пусть не напрямую, а косвенно.

Морозов покосился на меня, и я заметил, как он одобрительно кивнул. Я же обернулся к Губову:

— Почему Северск так притягателен для Древних?

Побед немного помолчал, словно подбирая выражения:

— Лукоморье было создано для них, — ответил он после паузы, и в его словах мне послышалась горечь. — Это был их дом. Пока не пришел Старший народ…

— И не началась вражда? — уточнил я, но Губов покачал головой:

— Не совсем так. Старший народ отнесся к ним с уважением. Почти боготворил. Древние же увидели в них новый источник силы. Ведь старший народ тоже подвержен страху, обидам, мести…

— Азарту, — едва слышно пробормотал Морозов.

— И ему, — подтвердил Губов.

Машина мягко покачивалась на дороге, лес за окнами постепенно редел, но разговор словно тянул нас не домой, а глубже. Туда, где не было ни дорог, ни княжеств, ни человеческих законов. Только старое Лукоморье и те, кто жил в нём до всех нас.

— Древние не сразу стали тем, чем их считают теперь, — продолжил Побед. — Для Старшего народа они были чудом. Их слушали, им приносили дары. Их просили и с ними советовались.

— И Древним это понравилось, — сказал я.

— Разумеется.

Губов произнес это без осуждения. Скорее с горьким пониманием.

— Если тебя кормят верой, страхом и желаниями, очень трудно однажды сказать: «Достаточно», — продолжил он. — Особенно если рядом появляются новые, более сильные просители. Старший народ понял слишком поздно, что поклонение легко превращается в зависимость.

— И началась вражда?

— Сначала были отказы, — ответил Побед. — Затем начались обиды, которые долго копились, старательно припоминались и уже они стали поводом для войны. Так чаще всего и бывает. И часть древних были заточены в темницы, а часть изгнаны в большой мир, где уже к тому времени поселились люди. Их эмоциями тоже можно было питаться. Для Древних они оказались проще в подчинении. Короткие жизни, быстрые желания, яркие страхи. Много надежды, боли и глупости.

— Спасибо за лестную характеристику, — пробормотал я и Губов чуть улыбнулся.

— Я не хотел вас обидеть. Но человек действительно горит ярче именно потому, что его срок жизни короток. У него меньше времени ждать, поэтому он чаще просит невозможного.

Я посмотрел на реку, которая снова мелькнула между деревьями.

— Тогда почему Древние не заполонили всё?

— Потому что не все могли. Некоторые впали в спячку, другие уничтожали друг друга куда успешнее, чем это сделал бы любой внешний враг.

За окном дорога пошла к низине, где туман ещё держался над травой. Машина въехала в него, и на несколько мгновений мир стал мутным, размытым, будто мы снова оказались внутри чужого морока.

— Лукоморье было их домом, — повторил я. — И Северск стоит на его остатках?

— На краю, — поправил Губов. — На приграничье между миром живых и миром мертвых.

И хоть я прекрасно знал это, слова Губова заставили меня зябко поежиться и взглянуть в окно, словно ожидая увидеть за стеклом прячущиеся в тумане силуэты призраков.

Но по счастью, ничего подобного там не обнаружил. За окном был только мокрый лес, низкая трава, серый туман и тонкие ветви кустов, которые то появлялись, то исчезали в молочной пелене. Но после слов Губова всё это выглядело уже иначе.

— Не стоит понимать мои слова слишком буквально, князь, — продолжил Губов. — Граница вовсе не означает, что за каждым деревом стоит покойник. Более того, за переход за грань тоже отвечает свой Древний. И вы уже с ней знакомы.

Я кивнул, вспомнив, как гостил у Ягини. Машина выехала из тумана, и мир снова стал чётче. Но теперь мне казалось, что под обычной картиной лежит другая, куда менее уютная.

— Никакой игорной зоны здесь не будет, — вдруг четко произнес я.

Губов некоторое время молчал.

— Хорошее решение, — одобрил он после паузы. — Но это будет непросто, Николай Арсентьевич.

Я кивнул:

— Понимаю. И все равно не хочу превращать Северск в кормушку.

Лес за окном уже редел. Земли Платонова оставались позади, хотя ощущение напряженного разговора ещё держалось в салоне. Но чем ближе мы подъезжали к нашему поместью, тем легче становилось дышать.

— Осталось только понять, как найти нужного нам Древнего, — продолжил я.

— Самый простой способ разговорить Платонова, — хмуро бросил Морозов.

— Не выйдет, Владимир Васильевич, — покачал головой Побед. — Платонов — исполнитель желаний. Он может расположить к себе любого человека.Тем более, посредник связан договором, которые редко строятся на честном слове.

— Клятва?

— В лучшем случае, — ответил Губов.

Я удивленно поднял бровь:

— В лучшем?

— В мире старшего народа есть вещи похуже клятв. Договоры, нарушение который забирает у нарушителя память или имя. Есть те, что оставляют человека живым, но вычёркивают его для всего старшего народа. Для Платонова это хуже смерти.

Морозов тихо присвистнул.

— Неплохая клетка, — произнес он.

— И, скорее всего, добровольная, — добавил Губов.

Я пытался представить, каково это — жить в мире, где слово, данное у старой липы за чашкой отвара, способно привязать человека сильнее цепей. Хотя, если подумать, в обычном мире всё было не так уж иначе. Просто у людей цепи чаще делались из долгов, фамильной чести, страха потерять место и чужого мнения.

— Значит, Платонова не разговорить, — сказал я, и Губов покачал головой.

— Придется искать своими способами, — хмуро заключил Морозов.

— Наниматель может сам выйти на вас, — внезапно произнес Губов.

Я обернулся и взглянул на Победа.

— Зачем?

— Вы отказали посреднику, — спокойно ответил гость. — Это может его заинтересовать. Древние бывают любопытны. Особенно, когда человек оказывается стоек и отказывает исполнителю желаний. Вернее, сперва он поговорит с Платоновым. Расспросит его о вас, и если вы его заинтересуете — он вполне может придти к вам сам. Чтобы познакомиться.

Слова были сказаны тихо, без нажима. Но в салоне почему-то стало прохладнее. Морозов бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, однако промолчал. Машина вышла на более ровный участок дороги. Колёса перестали мягко проваливаться во влажную землю, и автомобиль покатил спокойнее. Лес за окнами уже не стоял такой плотной стеной. Между стволами появились просветы, а серое утро стало чуть светлее.

— И что нам ждать, если он прибудет лично? — не отрывая взгляда от дороги уточнил Морозов.

— Чего угодно, — спокойно ответил Побед. — Деньги, привилегии, решение любых вопросов. Древние редко начинают с угроз. Они предпочитают договариваться и искушать.

— Значит, если он появится, мне просто нужно сказать «нет»? — спросил я. — И он отстанет?

— Если сможете. В этом и заключается главная сложность, Николай Арсентьевич. Люди редко соглашаются на зло. Обычно они поддаются искушению благом. Особенно когда это благо подается очень убедительно.

— От Древних ждёшь чего-то более… зловещего, — пробормотал я.

Уголки губ Победа чуть дрогнули.

— Вот в этом и заключается главная ошибка людей. Они привыкли делить мир на добро и зло. На чудовищ и героев. А Древние появились задолго до подобных понятий.

Морозов нахмурился.

— Хотите сказать, среди них нет злых?

— Есть, — спокойно ответил Губов. — И очень много. Но зло для них не цель. Волк режет овец не потому, что ненавидит их. Огонь сжигает лес не из жестокости. Река размывает берег не из мести. Так и Древние. Они не добро и зло. Просто живут по своей природе.

Я задумчиво кивнул. Некоторое время в салоне стояла тишина. Морозов сосредоточенно вел автомобиль, а я смотрел на проплывающий за окном лес. Впереди уже виднелись знакомые поля и тонкая полоска дыма над поместьем. Я же сидел, откинувшись на спинку сиденья и смотрел на дорогу и пытался представить себе существо, которое способно предложить человеку всё, что тот пожелает. И стоит ли ждать, пока он сам придет для разговора. Усмехнулся этой мысли. Потому что если бы кто-нибудь рассказал мне всё это год назад, я бы решил, что человек либо перепил, либо перечитал сказок на ночь. Теперь же подобные истории стали частью моей жизни.

— О чём задумались? — неожиданно спросил Морозов.

— Да так, — усмехнулся я. — Пытаюсь понять, когда моя жизнь успела свернуть не туда.

Воевода хмыкнул и взглянул на меня.

— Может быть, всё началось с того момента, когда вы решили стать князем?

Я покачал головой:

— Не я решал. Так вышло.

— Угу, — невозмутимо согласился Морозов. — Именно так и начинаются самые интересные истории.

Я фыркнул и отвернулся к окну.

* * *

Машина вьехала во двор, и я сразу заметил встречающую нас делегацию. Домовой стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел на нас. Рядом на перилах сидел Мурзик. А у нижней ступеньки, положив голову на лапы, лежал пес. Но при виде машины поднял голову, потом встал и медленно, с достоинством, потянулся. Будто всё это время не ждал нас, а просто контролировал крыльцо.

Морозов остановил авто у террасы, заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Прибыли, князь, — произнес он.

В зеркале заднего вида я заметил удивленный взгляд Губова. Усмехнулся, открыл дверь и вышел из машины. Аргумент подошёл ко мне, ткнулся носом в ладонь и внимательно обнюхал рукав.

— Всё хорошо, — сказал я и потрепал пса по холке.

Четвероногий поднял голову и посмотрел на меня с явным сомнением.

Умная всё-таки собака.

Никифор спустился на одну ступеньку.

— Быстро управились.

— Это хорошо или плохо? — с улыбкой уточнил я.

— Пока не понял, — уклончиво ответил Никифор.

— Зато честно.

— А чего мне врать? — удивился такой фразе домовой. — Лица у вас не такие, чтобы я сразу радовался. Даже пес вон вам не верит.

Он кивнул в сторону Аргумента, и тот гавкнул, словно подтверждая его слова.

— Вот, — довольно произнёс Никифор. — Даже собака понимает.

— Аргумент просто рад меня видеть, — возразил я.

Пёс ещё раз обнюхал мой рукав, фыркнул и выразительно посмотрел на Никифора.

— Конечно, — скептически произнес тот. — Рад.

Губов вышел из авто последним. Поправил рукав пиджака, оглядел двор, крыльцо, домового, Мурзика на перилах и Аргумента у моих ног. В его взгляде мелькнуло что-то такое, чего я сперва не понял. То ли удивление, то ли осторожная зависть.

— Хорошо у вас встречают, Николай Арсентьевич, — произнёс он, и я кивнул:

Мурзик на перилах лениво потянулся и посмотрел на Губова. Затем перевёл взгляд на меня. Потом снова на Губова. И довольно прищурился. Бельчонок явно что-то понял раньше остальных. И, как обычно, делиться своими выводами не собирался.

— Пойдёмте в дом, — произнес я. — После этой поездки мне нужен чай. Или что-нибудь покрепче.

— Отвар уже готов, — сообщил Никифор. — Недавно поставил, как чуял, что вы скоро вернетесь. Уже успел настояться.

— Спасибо.

Мы поднялись по ступеням. Доски террасы привычно скрипнули под ногами. От дома тянуло теплом, выпечкой и чем-то очень уютным.

Я уже взялся за дверную ручку, когда Аргумент вдруг тихо зарычал. И я повернулся. Пес стоял на крыльце, расставив лапы и глядя на северную сторону дома. Туда, где начинался сад.

Я удивленно покосился на Морозова, но воевода только пожал плечами, давая понять, что понимает не больше моего. Несколько секунд ничего не происходило.Только ветер шелестел в мокрых ветвях. Потом Аргумент перестал рычать, фыркнул и отвернулся.

— Что это было? — негромко спросил Морозов.

Домовой нахмурился.

— Не знаю, — ответил он после паузы, и в его голосе я уловил непривычное удивление. И оно пугало куда больше остального.

Я посмотрел в сторону сада, в котором не было ничего необычного. И всё же где-то глубоко в душе зашевелилось неприятное ощущение. Словно кто-то только что стоял там и ушёл за мгновение до того, как мы обернулись.

Я покачал головой, словно пытаясь отогнать морок, открыл дверь и шагнул в гостиную…