А я слушала и удивлялась: действительно, ладно бы к молодой ушел! Но к 70-летней! Не иначе как и правда под гипнозом мужик находится.

Следующей вступила в беседу сухонькая интеллигентная старушка:

– Внук мой Олежка влюбился в девушку своего друга. Да какая там девушка! Непутевая она: замужняя, а от мужа гуляла с товарищем моего внука Сашей, но при этом и к Олежке клинья подбивала. Как-то приехала к внуку домой вместе с Сашей, специально разругалась с ним вдрызг, тот психанул и уехал, а Ира ночевать у Олежки осталась, как и задумано было! Пришла к нему под утро голая в одеяле – мол, замерзла, холодно одной спать. Олежка прежде считал ее некрасивой и на провокации ее не поддавался, с другом ссориться не желал, но девица не унималась никак. Все время что-то Олежке подмешивала, руки резала и кровь в чашку капала. И ведь не только одного его так присушивала, а всех сразу – и мужа (который в итоге не выдержал и от нее сбежал), и Сашу, и Олежку. Она и правда страшная, а хочется ей, чтоб от парней отбою не было. И Олежка мой дрогнул, поддался чарам бесовки этой: жениться надумал, забыл все, что прежде об Ире говорил, краше нее теперь для него никого на свете нет. А как только он поддался, она его бросила. Ей завоевывать парней интересно, а потом скучно становится. Вернулась к Саше и нового кавалера себе завела. С помощью все того же приворота! Внук с ума сходит, жизни ему без нее нет. Ходили к экстрасенсу, он и сказал, что на нем приворот и что Ира эта – не для Олежки. А он все продолжает по ней сохнуть… Подсказали мне адрес Пелагеи – может, она с этой нехристью справится.

Все замолчали, думая об этом несчастном Олежке. Тут слово взяла довольно элегантная дама, но взгляд у нее – хитрющий.

– Ну я тут по другим делам, – начала она, – не любовным. (Врет, почему-то подумала я.) – Я-то сама считаю, что нельзя вмешиваться в божий промысел, ведь браки на небесах заключаются. Муж – не вещь, которую можно подарить, выбросить или себе оставить. Ведь ворожбой и приворотами можно судьбу сломать – и не только себе, но и всем остальным, кто в это поле попал.

– Да не мы ж отбивали, а у нас! – дружно загалдели обе скамейки. А дама продолжила:

– Да я про разлучниц проклятых и толкую! Ходят все, чужое высматривают. На самих-то без ворожбы и не взглянет никто. Ты, значит, его оденешь, обуешь, откормишь, в люди выведешь, а они, стервятницы, тут как тут: хвать чужое!

Ясно, что дама проговорилась и что приехала она сюда с такой же просьбой – вернуть мужа.

– Моей знакомой Пелагея очень помогла. От нее и адресок знаю. Расскажу, как у них дело было. Муж у Валентины стал по вечерам к соседке уходить, а утром возвращаться, причем в открытую все это делал. Она его спросит: «Ты куда, Паш?» А он с тоскою в голосе отвечает: «К Анне иду. Но не сам, а ноги ведут меня». И ходил несчастный такой все время, недаром же говорят, что ворожбой можно приворожить, но это не настоящая любовь, а насилие: человек против своей воли уходит к разлучнице.

А я подумала: хорошенькое объясненьице изменам – не хочет, бедолага, а изменяет, мол, не по своей воле в чужую постель шастаю! Как удобно-то! А дама продолжает:

– Да он и сам не понимал, что с ним такое. Но домой всегда возвращался, ведь жили они до этого душа в душу, двое сыновей у них. Дети перестали с ним разговаривать, а он поест дома, помоется, переоденется и на глазах у семьи к любовнице собирается. Жене говорит: «Ничего не могу с собой поделать и сам не рад!» Валентина на этой почве заболела. Врачи рак щитовидки у нее нашли. Подруги посоветовали Валентине к Пелагее съездить. И та сказала, что соседка хочет ее извести, а мужа ее себе забрать, потому что сама она вдовая, а у тебя, дескать, мужик справный. Присушила она его зельем приворотным, но пока ты жива, мужа забрать не может, потому как любит он тебя крепко. Потому и хворь к тебе привязалась, чтоб со свету сжить. Дала Пелагея Валентине травки какие-то секретные пить от хворей да кулечек с зерном. Как только Павел уходить налаживался, Валя ему вслед горстку зерна бросала, и он тут же возвращался. И так несколько раз, а вскоре уж он и не ходок стал к разлучнице. Как рукой сняло. Валентина успокоилась и из болезни своей выбралась – совсем, конечно, не излечилась, но жить будет, как сказали врачи. Главное – не запускать и под контролем держать щитовидку.

– А что соседка? Больше не лезла к ним?

– Она вскоре переехала. То ли ее колдовство по ней же и ударило, то ли не могла дальше на чужое счастье смотреть, у нее-то не выгорело!

За разговорами время пролетело незаметно. К вечеру и моя очередь наконец подошла. Пелагея оказалась совсем не старой, как я думала, – лет 50. Волосы крашеные, взгляд мудрый, пронзительный, словно человека насквозь видит. За маленьким столиком никаких тебе хрустальных шаров и прочих магических атрибутов я не увидела. Изложила я ей свои несчастья, а она мне и говорит:

– Дурью ты маешься, скучно тебе. Не каждый человек может жить по расписанию, когда каждый день одно и то же: работа – дом и редкие встречи с друзьями. Вот и ты не такая. Тоска тебя начала изнутри есть. Детей заведи, с мужем отдохнуть съезди в какое-нибудь необычное место. Новые занятия найди, работу поменяй, и увидишь, что все твои болячки сгинут. И учись себе занятия находить. Иди уже, ко мне люди с более важными вещами ходят, не занимай время!

Я на радостях положила ей тысячу (у Пелагеи нет таксы: кто сколько даст) и выскочила за порог. Дождалась своих попутчиков, и мы поехали назад. Они к ней приезжали «детей просить». Та посоветовала к Матронушке сходить и… адрес клиники дала с именем врача-гинеколога, которая в своем деле мастер. Вот так Пелагея! Я нисколько не пожалела о своем приключении. Действительно: несколько фраз Пелагеи вернули мне хорошее настроение. Может, она психолог, да, возможно, и не Пелагея вовсе, по крайней мере на деревенскую бабу в моем понимании она не тянет никак.

А дома я вдруг, сама себе удивляясь, рассказала все мужу. Он в это время пил пиво и после моих слов, что я к знахарке ездила, поперхнулся. Но, выслушав меня, совсем не ругался, а наоборот – согласился, что какая-то рутина нас в последнее время засосала. И мы, как прежде, когда были еще студентами, – хохоча от всей души, радостно стали строить планы на будущее. Полночи просмеялись! И я поняла вдруг, как люблю своего мужа! И чего мы с ним ссорились, две родные души? Получается, Пелагея и мне любимого мужа возвратила!

А утром я встала, словно Афродита из пены морской – как новенькая! Самочувствие отличное, настроение прекрасное. И готова к новой жизни. Не знаю, что делала с другими Пелагея, зерно ли давала, травки ли заговоренные или еще что, а мне и без них очень помогла.

Глава 5

– Я вот тоже про детей думаю, – сказала Тоня, худенькая брюнетка, которая жила вместе с Леной в комнате. – Даже не из-за биологических часов, а просто словно чего-то не хватает в жизни. И вообще детей не то что бы люблю, но жалею. Ни свободы у них нет, да и не всем толковые родители достаются.

– У меня два сына, но я бы хотела еще и дочку, – сказала Инга, невысокая симпатяшка с веснушками и копной каштановых волос. Ей, похоже, было лет 35, но мечтательное выражение лица делало ее моложе.

Дина вспомнила, как маленькая племянница ее мужа всегда кидалась в объятия Игоря, а он хватал ее сильными руками и подбрасывал. Анечка хохотала от восторга, дядюшка тоже прямо расцветал от любви. Девчонка просто веревки из него вила. Дина была уверена, что Игорь станет отличным отцом. Может, это будет решением всех их проблем? Хотя детей надо заводить по любви, а не чтобы кого-то удержать. А я по любви, подумала Дина. А он? Ей вспомнилось, как Игорь делал ей предложение.

Они сидели в театральном буфете в антракте. Взяли кофе, по бокалу шампанского и бутерброды с красной рыбой. Было здорово – они давно хотели сходить на классику, сегодня смотрели «Три сестры», и ничто не предвещало никакой романтики. Просто было тепло, сытно, интересно. И вдруг Игорь начал читать стихи. Дина потом их нашла и сохранила себе. До этого она творчество Германа Плесецкого не знала.

Я тебя бы на руки взял,

я тебя бы взял и унёс,

тихо смеясь на твои «нельзя»,

вдыхая запах твоих волос.

И, не насытившись трепетом тел,

стуком в груди нарушая тишь,

всё просыпался бы и глядел,

плача от радости, как ты спишь.

Я бы к тебе, как к ручью, приник,

как в реку, в тебя бы гляделся я.

Я бы за двести лет не привык

к бездонной мысли, что ты моя.

..............................

Если бы не было разных «бы»,

о которые мы расшибаем лбы.

Дина тогда была ошеломлена страстью этих строк. А Игорь достал перстень и надел ей на палец. Оказалось, по его эскизу перстень изготовил из серебра знакомый художник-ювелир. И она сказала «да».

Пышную свадьбу они не устраивали. Игорь переехал к Дине, а его квартира стала студией. Хотя муж и дома работал иногда. В гостиной висит ее портрет под Мадонну. Дина сидит в кресле, к ней доверчиво прижимается Анечка, племянница. Обе тепло улыбаются, глядя в кадр – на художника. Муж увенчал голову жены венком из полевых цветов, которого на самом деле на ней не было, но он решил, что так будет женственнее. Моя весна, говорил он.

Громкий голос Инги отвлек ее от воспоминаний:

– Как-то ехали мы с подругой зимой в пригород, а вдоль дороги – сплошные черные точки на белом фоне. Смотри, говорю, сколько рыбаков! Из-за них снега почти не видно. Подруга ответила: «А сколько еще дома сказали, что на рыбалку едут…»

История Инги

В детстве я мечтала стать рыбаком. Наверное, потому, что в нашем роду их было много. Я и с мужем будущим через рыбалку познакомилась.

Был у меня ухажер – Боря, ботаник. Можно сказать, в прямом и переносном смысле: он учился на биологическом и одинаково обожал и флору, и фауну. Ну еще и меня – не знаю, к каким разновидностям природы себя отнести. Уж не помню, где я его подцепила, но вот отделаться никак не могла, а хамить не хотелось. Парень был неплохой, но уж очень нудный и не от мира сего. О природе с ним можно было разговаривать бесконечно, а вот о жизни, ее проявлениях… Он словно с луны свалился. Не то чтобы я примеряла его в мужья – я об этом не думала тогда. Но быть его поводырем по жизни мне совсем не улыбалось. Я сама хотела, чтобы обо мне заботились. И вот однажды, когда повел он меня в зоопарк, придумала. Боря как раз показывал мне редкий вид обезьян, взахлеб рассказывая о приматах и размахивая руками, как Паганель. Только он сделал передышку, как я на полном серьезе спросила: «А их едят?» Боря изменился в лице, увидев в моем прежде дорогом ему облике страшные черты каннибалки, и в ужасе замер. Потом поглядел на обезьян, испугавшись, видимо, что я их прямо тут и оприходую, и успел сказать только: «Жаль», потому что я тут же развернулась и, бросив на ходу «пока», ушла. Все равно вроде бы хамство получилось, но хоть жалеть обо мне не будет, надеялась я, и исчезнет с моей орбиты. И действительно, больше он в моей жизни не появлялся. А я на радостях, что наконец свободна, поехала к подруге Кате, с которой учились вместе на юрфаке. Пока мы с ней хихикали по поводу моего ботаника, пришел ее старший брат Венька и к нам присоединился. И вот слово за слово, разговор как-то на рыбалку вышел. Ну я и призналась, что в детстве рыбачила, а после мечта стать рыбаком поблекла, может, из-за того, что это занятие у нас считается сугубо мужским делом, но готова отправиться на ловлю в тот же миг. Они заинтересовались, потому что в их рафинированной московской семье рыбаков и близко не было, и начали задавать вопросы. И я охотно ударилась в воспоминания, потому что в моей прежней среде уже все знали о моем детском увлечении, которое во взрослой жизни стало хобби, можно сказать, виртуальным, а тут слушатели были из новеньких. Веня потом сказал, что так бы и слушал меня вечно, потому что рассказывала я, на его субъективный взгляд, как Паустовский. А у них с сестрой детство было обычное и даже скучное: так, пара-тройка шалостей да детские переживания. У меня же все было иначе.

Старший мамин брат был капитаном на брандвахте. Помню, когда я училась в 7-м классе, на уроке нужно было написать сочинение на свободную тему: рассказать о родственнике, на которого ты либо равняешься, либо просто восхищаешься им. Справедливо рассудив, что большая часть одноклассников будет писать про мам (это ж святое!), я решила уйти от невыгодной конкуренции и рассказать про своего дядю Колю с брандвахты, как он помогает рекам не обмелеть, заботится о природе, какое у него интересное судно и сама профессия хороша – работа не на одном месте и среди природной красоты. А начала я сочинение так: «У меня есть дядя. Он очень любит рыбачить…» И дальше шел увлекательный, на мой взгляд, рассказ о рыбалке, а уж после природа, судно и спасение рек. Я получила за сочинение заслуженную пятерку, учительница назвала его лучшим и даже практически готовым рассказом. Но приз зрительских симпатий достался не мне – тоже вполне справедливо. Когда мы писали сочинение, за моей спиной маялся троечник Ленька, который совершенно не знал, о ком ему написать: родителей он не считал такими уж выдающимися, чтобы про них гимны слагать, да и историй интересных в его семье, как ему казалось, не происходило. И он решил у меня списать. Его сочинение слово в слово повторяло мое, только дядю он заменил на тетю: «У меня есть тетя. Она очень любит рыбачить…» Когда учительница зачитала его сочинение, мы все валялись от хохота.

Так вот, когда брандвахта стояла на Оке недалеко от нашего города, Калуги, мы ехали к дяде Коле в гости сначала на автобусе, а потом на лодке. Это было целое приключение! И всегда нас там угощали рыбой, которую ловили прямо с палубы. В юности мама служила у брата младшим матросом и плавала как акула, даже одно время работала спасателем, бабушка в молодые годы – паромщицей. Я же воды боялась, и взрослые надо мной подшучивали: «А как же ты рыбачкой собралась стать, если плавать никак не научишься?» Кстати, я до сих пор и не научилась. Помню, на Кубе (я тогда только на юрфак поступила и родители мне подарок в виде этой поездки сделали), мы – компания из нескольких девиц и парней – решили поехать на рыбалку, взяли напрокат две лодки. Все в шляпах, плавках и купальниках, а я надела на купальник сначала пластиковый пояс, а сверху спасательный жилет да еще спасательный круг прихватила. Девица со второй лодки, которая поехала просто кадриться, вдруг заскучала и предложила: «А давайте мы проверим на практике эти жилеты, бросим ее в воду и посмотрим, как всплывет». На той лодке не одна она была идиоткой, ее поддержали, но мои товарищи-рыбаки в обиду меня не дали, к счастью, хотя сердце у меня чуть не выскочило от страха. Рыбалка была сорвана, но я успела поймать-таки неизвестную мне рыбу почти в клеточку, хотела ее, такую оригинальную, засушить и привезти домой, засолила, но она все равно протухла в том жарком климате. Так что зря только сгубила живность.