– Я прям напитываюсь высокой культурой! Вы, наверное, успеваете здесь много читать?

Было время, когда некоторые «Буквоеды» работали круглосуточно, что подарило мне любовь к пратчеттовской «Ночной Страже». Я была чем-то вроде Сэма Ваймса – ночным старшим продавцом в гостинице «Октябрьская»: две тыщи квадратов торговой площади, девять касс и по сто мест, то есть коробок, поставки товара каждую ночь.

Посреди одной такой полной веселья смены зазвонил телефон.

Молодой и достаточно приятный мужской голос робко поинтересовался:

– Это книжный магазин?

– Да, – ответила я.

На часах было два ночи. Я заполнила три кассовых журнала из девяти. Работа механическая, но требующая предельной аккуратности: за каждую исправленную цифру может прилететь от налоговой.

– Разрешите… нестандартный вопрос, – продолжил голос в трубке. – Мне надо… с кем-то поговорить. Поделиться.

– Конечно, давайте, – ответила я. Начало не предвещало особой беды. Он мог дальше спросить, нет ли у нас яойной манги в оригинале или журналов XIX века на вес. Или сообщить, что померла бабушка, а библиотеку некуда девать.

Как я была наивна со своими предположениями!

– Понимаете… я живу в коммуналке… – продолжил мой незримый собеседник. – Вы не подумайте, у нас все очень чисто и по-семейному. И у меня есть соседка. Дама старше меня… сильно старше. Она очень хорошо ко мне относится… относилась. На днях она пригласила меня к себе в комнату, угостила чаем. Видимо, она подмешала что-то в чай…

Я заполнила уже четвертый журнал, периодически издавая в трубку неопределенные «угу», поэтому не успела ничего заподозрить.

– Я очнулся привязанным к кровати. Она заткнула мне рот своими трусами… у нее огромные трусы… и она сама дама немаленькая… и… – в трубке раздались глухие всхлипывания, – воспользовалась мной.

Я жестокий человек. Я использовала паузу, которая наступила после этих слов, чтобы не заржать в голос.

Потом я нагуглила телефон психологической помощи и как можно более мягко сообщила товарищу, что ему стоит перезвонить туда. Что я не дипломированный психолог. И что, возможно, стоит обратиться с заявлением в полицию.

Он пытался рассказать еще подробности, но мне настолько неудобно было работать сквозь смех и неловкость, что я отложила телефон подальше, не сбрасывая звонок, и продолжила заполнять документы.

Я предполагала, что это чья-то неудачная шутка, но не исключала варианта, что человек действительно в травме и в отчаянии.

На днях уже в «Голосе» прямо в нормальное рабочее время, часа в четыре пополудни, зазвонил телефон.

Оттуда донесся почему-то знакомый мне голос.

На словах «у меня нестандартный вопрос» я начала что-то припоминать.

На третьем предложении до боли знакомой душераздирающей телеги я не выдержала и заорала:

– Это длится четыре года, чел, возьми себя в руки, пойди в полицию, пойди к психологу, сам себя не спасешь – книжки тебя не спасут! Беги оттуда! Сейчас! – И бросила трубку.

Мы действительно были чем-то вроде Ночной Стражи, потому что нас было мало, вдобавок мы были действительно очень странные. Один мальчик, к примеру, был похож на игуану. У игуан есть привычка ходить за тем, кого они укусили, и ждать, пока жертва сдохнет. Они еще в глаза так умильно заглядывают. Если не знать, в чем суть, можно действительно подумать, что заботятся. Когда я начала читать про Стражу, то автоматически мысленно назначила этого товарища Шноббсом, потому что справка о человечности ему бы и впрямь не помешала: рептилья пластика – это одно, хуже было, что его заботливые глаза под тяжелыми ящерскими веками выглядывали прямо из бороды. Борода и на лоб бы вскарабкалась, но ее оттуда вытеснила челка. Последний раз я видела Шнобби уже когда он уволился, а я ушла из ночной. Он заявил, что недавно съездил в Финляндию, и немедленно подарил мне мыло… с ароматом мужика. Вот прямо на обертке было написано, что внутри меня ждет «сильный, чарующий аромат мужчины».

Но я рассказываю это здесь не чтобы поиздеваться, а чтобы легче было прочувствовать следующий эпизод.

У нас был туалет, в который могли ходить посетители кофейни. Когда закрывалась кофейня, работавшая, к сожалению, не круглосуточно, туалет запирался на ключ. Естественно, раз магазин стоял около вокзала, поток жаждущих облегчения не иссякал и глубокой ночью. А мы были злыми тварями, которые не пущали. И вот один мужик, отчаявшись достичь вожделенных фаянсовых краев, заявил, что нагадит прямо между стеллажами. И скрылся в глубине магазина. А я получила бесплатное развлечение, потому что попросила Шнобби за ним проследить и позвать охранника, но не раньше, чем мужик попробует осуществить задуманное. Шнобби не говорил ничего. Не протестовал. Не укорял. Не начинал бесед. Он просто появлялся из-за стеллажа ровно в тот момент, когда мужик считал, что уединился, и просто смотрел.

С камер видеонаблюдения за администраторским компом на всю эту феерию с прятками открывался чудный вид. Именно тогда я поняла, почему Господь до сих пор терпит этот грешный шарик: мы все сверху очень, очень смешно выглядим.

Вообще, соседство с вокзалом делало жизнь невероятно волшебной. Например, пришла женщина с кошкой в сумке. Кошка была шикарная, белая, с разными глазами. Женщина робко попросила разрешения эту кошку ненадолго выпустить, уверяя, что зверь – сама воспитанность и ничего не попортит, просто за двадцать часов в поезде уже насиделась в замкнутом пространстве и должна чуть размяться. Естественно, мы согласились. Конечно же, эта шерстяная инкарнация Боуи на первой космической рванула куда-то вглубь и вдаль. Пока мы ее ловили, я представляла наш вид сверху, в камерах, и хихикала. Потом пришлось вернуться на кассу, и когда я догадалась, что могу смотреть в камеры с компа администратора, который был в углу кассового зала, в мониторах были только преследователи, а самой кошки не было. Она пришла деловито рыться в мусорке у моих ног. Я подхватила ее под брюшко и передала по громкой связи всем отрядам, что объект захвачен. Просто орать на весь магазин «Женщина, ваша кошка на кассе» показалось мне ужасно глупым. Все отряды, впрочем, поняли верно и вернулись из поиска.

В разное время мне довелось работать в трех разных книжных: букинисте, сетевом и издательском. И никогда, нигде, вообще никак ни в одном из них не могло быть спокойно. Да, может не быть посетителей, но даже когда людей немного или не особо много, просто сидеть и читать что-нибудь душеспасительное практически невозможно, потому что надо разбирать поставки, если они были, или приводить в порядок выкладку, или готовить новость для соцсетей, или заниматься мелким ремонтом, или перепиской по поводу мероприятий, или заказами из интернет-магазина – подстерегают тысячи мелких, но обязательных дел. Да, иногда ты садишься и некоторое время пялишься в пространство, но это не то чтобы от повышенного спокойствия и культурной умиротворенности.

Я довольно быстро научилась распределять деятельность так, чтобы она не была слишком монотонной: «подумать» и «подвигаться» чередуются, пока есть силы.

В магазинах старой книги есть еще дополнительное коварное дело: приходится книги сортировать и приводить в порядок (многие букинисты – по совместительству реставраторы, хотя бы чуть-чуть), частенько протирать пыль, а иногда еще насмерть биться с плесенью.

Я на удивление мало знаю о том, как описывают распорядок продавца в уютном книжном магазинчике в исцеляюще-комфортных романах, потому что трусливо прятала голову в песок и не прочла ни одного. Поэтому сейчас просто опишу свой день в разных местах, а уж потом поищу совпадения.

Итак, букинист.

Во-первых, это была легендарная лавка с названием в стиле героя легендарной франшизы «Звездные войны» Джа-Джа Бинкса, у которого наблюдались большие беды с грамматикой. Это могло бы насторожить вдумчивого человека, но я не была вдумчивой: мне просто хотелось уйти из общепита, чтобы не провести все свое второе питерское лето у плиты. Поэтому я радостно приперлась в в эту лавочку и выказала горячую готовность заниматься книжной торговлей. Памятуя о неудаче в «Буквоеде», куда меня в первый раз не взяли из-за очной учебы, я умолчала, что четыре дня в неделю пеку блины. Это сработало, мне разрешили попробовать.

Отныне три дня в неделю я приходила в магазин не позже 9:55. Одна из хозяек уже была там. Я так и не поняла, кто они друг другу – эти две странные во всех отношениях дамы чуть за шестьдесят. Но видно было, что они живут в очень устойчивом мире с выверенным до мелочей расписанием.

С утра мы приводили в порядок зал и искали заказы с alib.ru. Вообще старомодный, явно немного сумасшедший, но пунктуальный и функциональный alib у меня теперь плотно ассоциируется с хозяйками этого магазинчика. После обеда писали посты в соцсети, карточки книг для alib – и опять искали заказы, потому что их было немало. Естественно, как только появлялся посетитель, мы откладывали дела, чтобы найти все, что он пожелает.

Кстати, об обеде – мне давали на него деньги. Прямо из кассы, какие-то жутко большие по тем временам рублей четыреста. Я была очень благодарна и старалась есть побыстрее, чтобы не засиживаться и не оставлять хозяек наедине с довольно большим потоком заказов. Незаметный букинист у станции метро, которая была тогда конечной, с точки зрения человека, не знакомого с профессией, – тишь да гладь. Читай, дитя, на здоровье десятитомник Диккенса или что там обычно можно найти в старых книгах. Ага, ага. Шагомер за день работы в этом тихом месте мог насчитать больше десятка километров – просто беготни между полками.

Обязательным развлечением раз в пару дней было протирать книжки из свежих поставок антибактериальными салфетками и раскладывать их так, чтобы они высохли перед расстановкой по полочкам.

Почти каждый день приносили книги. Если они были заранее одобрены и отобраны по переписке, сразу начиналась приемка и оценка. Но довольно часто случались и более драматичные сцены.

Человек втаскивал баулы. Одна из хозяек смотрела на него сквозь очки и патетически вопрошала:

– И что же вы нам принесли?

– Книги вот, – терялся человек.

– Что же вы не скинули нам фото на оценку? Мы ведь сейчас не примем ничего! Несите на помойку. Все равно вижу, что у вас тут хорошего нет. Несите-несите!

– Но это же… книги? Неужели вы их просто выбросите?!

– Да, мы их не примем. Нам некуда. Идите отсюда.

И они были абсолютно правы, потому что старые журналы, советские проходные романы в рассыпающихся обложках и неполные собрания сочинений Достоевского и Ленина совершенно не продаются, а волнующие находки среди старых книг потому и волнующие, что случаются невероятно редко.

Меня оттуда тоже выгнали примерно через месяц. Причин не объяснили, просто сказали: «Вот деньги за последнюю смену, больше не приходите». Когда меня нанимали, то сказали, что мальчик, конечно, был бы лучше, потому что у мальчиков более устойчивый темперамент, так что и людям приятнее общаться с мальчиками, и работать с ними тоже легче. Я была маленькая и глупая, поэтому вбила себе в голову, что потенциальным работодателям лучше не возражать. И не возразила. Поэтому, когда меня уволили, я, конечно, подумала: «О, нет, я была недостаточно хороша», – но быстро переключилась на мысль «Наверное, нашли мальчика». Правда, как обычно, была где-то посередине: мальчика они не нашли, да и я была неплоха, просто им надоела. Они могли подолгу выдерживать только общество друг друга, хотя ругались насмерть, вдрызг примерно каждый четвертый вечер. Что ж, я получила свой первый бесценный урок: нравиться всем невозможно. Напротив, иногда лучше не нравиться совсем: целее будешь.

А еще я поняла страшное: мне неинтересны всяческие памятные вещи и прочие доказательства бытия. То есть отдельные находки между страниц, отдельные яркие особенности чужих библиотек могу романтизировать, но постоянно заниматься сортировкой и оценкой – нет, увольте. Вывоз книжек из чужих квартир – это вам не Гумилев с его «Я отыскал сейчас цветок// В процессе древнем Жиль де Реца». Это таскать много пыльных коробок и соприкасаться скорее с доказательствами бедности и безразличия пополам с алчностью. Сдавая неразобранную библиотеку покойной бабушки, человек надеется, что сейчас-то ее Агату Кристи, собранную по подписке, оценят в миллионы миллиардов – книжки же старые, антиквариат. Да и в принципе постоянно иметь дело с концентрированным человеческим прошлым мучительно. Ты видишь, кто и как читал эти книги, понимаешь, что эти люди тоже не изменили судьбу мира, да и сами их следы уже никому неинтересны, раз потомки это все сдали падальщикам на расчистку. И, в конце концов, постоянно быть свидетелем утрат, летописцем обветшания и последним пристанищем мертвых воспоминаний – это только звучит романтично, а так-то работа адова. Чтобы это выдержать, нужно быть либо азартным коллекционером вещей, которому в принципе безразлично, в чей дом приезжать за породой, в которой могут блеснуть драгоценные жилки, или, наоборот, страстным собирателем историй, сосудом памяти, самоотверженным архивистом уходящего времени. Иными словами, бесконечно ворочать зассанные кошками коробки, бороться с плесенью и шерстить каталоги во имя высочайшей цели. Хозяйки букиниста были скорее любительницами вещей. Они признавали ценность двуногих как подателей денег, но терпеть их долго не могли. Чтобы им действительно понравиться, нужно было быть дефицитным томом редкого многотомника или хорошим ботаническим атласом из Англии XVIII века.

Так что, когда я начала читать букиниста Байтелла, сразу предположила, что они с коллегами достаточно быстро делали всякие ежедневные задачи, прямо-таки споро работали, чтобы была возможность в тихий день посидеть с книжкой, и до сих пор не знаю, что видит в «Дневнике книготорговца» человек, не знакомый с нашей ежедневной рутиной, о которой, разумеется, для краткости и связности в книге умалчивается. Какие-то малозаметные места вроде «Мне нужно было сделать кучу дел, но вместо этого мы проболтали со знакомым посетителем почти до закрытия», наверное, постороннему человеку могут показаться уютной такой деталью, но для меня скорее сигнал о своеобразном моральном истощении: мы с коллегами тоже порой не могли уже взяться за какие-то срочные задачи, потому что уже вымотались настолько вкрай, что не были способны что-либо начать даже под угрозой немедленной гибели.

В «Буквоеде», например, чтение на смене было прямо запрещено внутренним распорядком. Да и просто нереально было в крупном магазине сделать всю обозримую работу. Я устроилась в «Буквоед» случайно, через две недели после того, как меня одним днем выперли из букинистического. Со мной тогда случилось что-то вроде нервного срыва, потому что я на следующий же день заявила в «Теремке», что не буду работать. Мне немедленно начали доказывать мою незаменимость и предлагать перевести на более спокойную точку, лишь бы я не уходила. Но даже более спокойное место предполагало четырнадцатичасовой рабочий день на ногах под камерами, а потом еще часик ожидания, пока стиралка справится с масляными пятнами на поварской форме. По сравнению с «Теремком» букинисты платили в полтора раза меньше, но давали денег на обед и иногда разрешали сидеть. И форму стирать не надо было. Это казалось раем на земле, и я была изгнана из этого рая в свой блинный ад. Да, это нагнетание эмоций и перегибание палки, но мне было девятнадцать, я была одна в чужом городе, платила за жилье чуть больше, чем могла себе позволить, и еще старалась накопить денег на осень, когда университет пожрет все время и силы. И в попытках перейти на работу поинтереснее и полегче, чем блины, отпахала почти сорок дней без выходных. В режиме плантаций. Естественно, у меня ехала крыша. Спасибо, что мозг до переизобретения вудуизма не дошел.

Итак, изгнанная из букиниста и отрекшаяся от блинной, я разослала резюме всюду, куда дотянулась. И на мое знание английского клюнула HR-служба «Буквоеда». Свет с небес, пение ангелов, очарование сбывшейся мечты – и я не устояла. За год, прошедший с первого отказа, я узнала, что зарплаты в «Буквоеде» не то чтобы большие, но ради интереса, ради того, что вот, вот оно – место, куда я хотела, само меня ищет, можно было и поработать до конца лета.

Был 2017 год. Я ушла с работы, на которой платили сорок тысяч рублей, чтобы за первый месяц работы в книжном получить четырнадцать.

За что же платили эти четырнадцать?

С утра нужно было отметиться на входе, приложив карточку к считывателю, и сломя голову бежать в подвал, чтобы бросить рюкзак и натянуть красную футболку с бейджем. При опоздании больше чем на одну минуту нужно было писать объяснительную записку. За три опоздания в месяц могли уволить.

Дальше нужно было подойти к стойке администрации и получить задание на ближайшие пару часов. Новички работали только в дневные смены, так что через пару часов после начала их дня как раз собиралась планерка. На ней зачитывали прогресс по плану продаж, раздавали маленькие бодрящие личные замечания для поднятия уровня здоровой злости в организме, по кругу повторяли, какие нынче действуют акции по сети и распределяли народ по отделам на весь оставшийся день. По результатам распределения можно было попасть на кассу, на вход, чтобы встречать людей, или по отделам с заданиями навести порядок, собрать интернет-заказы или сделать плановую переоценку. Хуже всего, по-моему, приходилось кассирам, которые проводили день стоя под камерами, без особой возможности ходить и бегать. К тому же у них проседали личные продажи, которые были важной частью заработка. Перерывов за двенадцать часов смены было два: двадцать минут и сорок. График перерывов составлялся с утра. Нельзя было использовать перерыв для того, чтобы уйти за час до конца рабочего дня. Мы, работники огромного магазина со своей кофейней внутри, часто в принципе не выходили за весь день на улицу: просто брали кофе и что-нибудь типа несладкого пирожка и смотрели в подсобке в потолок. Самых стойких хватало на видео с котиками. Самые отбитые брались за книжку.

Кстати, о книжках. Чтение было запрещено в рабочие часы, но именно от него зависели объемы личных продаж. Поэтому была такая программа: сотрудник мог взять читать на две недели любую книгу в твердом переплете стоимостью до тысячи рублей. То есть магазин для нас работал как городская библиотека. Ну, с некоторыми ограничениями.

И самое интересное – деньги. Личные продажи начислялись так. Покупателю, который набирал книг больше, чем на тысячу рублей, или канцелярских товаров больше, чем на пять тысяч, можно было дать свой штрих-код и сказать: «Если вам была полезна моя помощь, отдайте эту карточку кассиру». Самим провожать людей к кассе с карточками прямо не запрещалось, но если продавец провожал слишком часто, то получал по шапке за невыполнение внутренних правил. Меж тем люди, предоставленные сами себе, забывали выдать кассиру карточку со штрих-кодом и уносили ее с собой. Большие объемы личных продаж мониторились по камерам: если продавец начинал подозрительно много раз светиться в системе, охране выдавали задание проследить, не подсовывает ли он свои карточки просто как закладки в дорогие книги или не использует ли при оформлении любых больших покупок в те дни, когда сам стоит на кассе. Пару человек так и уволили за злоупотребления. А еще человек пять из всех пятидесяти работников огромного трехэтажного магазина честно и прозрачно получали с личных продаж премию размером с еще одну зарплату. Для этого нужно было в месяц сделать крупных чеков примерно на миллион, потому что в карман продавцу шло два процента от суммы чека. То есть двадцатка тысяч с каждого миллиона. Реально ли это было? Что самое страшное, вполне. Пятнадцать смен в месяц – это сто шестьдесят пять рабочих часов. Чтобы за это время продать книжек на миллион, надо было каждые десять минут делать по чеку на тысячу рублей. Тяжело, но ничего нереального нет. Если покупатель перспективный и много набирает, можно с ним и полчаса поговорить. Но чтобы добраться до главного потока покупателей, нужно было доказать, что ты умеешь говорить и сказать тебе есть что. Для начала ты должен был точно помнить как можно больше акций и скидок, чтобы в худшем случае работать говорящей стойкой информации.

Кассир, в свою очередь, должен был предлагать скидочную карту тем, у кого ее не было, а пакет и товары месяца – абсолютно всем. Пакеты в чеках учитывались. Динамика продаж скидочных карт учитывалась. Периодически бродили тайные покупатели, которых все, естественно, боялись. Кстати, если где-то и существовал набор продающих фраз для заучивания наизусть, то точно не у нас. От нас требовали функций: столько-то акций заставили работать, столько-то продали пакетов и карт. А уж каким образом нужно было это делать, мы решали сами. Жалко только, что, пока ты не становился старшим продавцом, доступа к общей статистике по магазину у тебя не было. А вдвое жальче мне сейчас, что я тогда, имея доступ к тщательно собираемым с магазина данным, не умела их вообще никак применить и даже с трудом могла правильно прочесть.

Да, в противовес кассирам и консультантам на входе (на «точке встречающего», если вспомнить внутренний сленг) были люди, которые за день могли не сказать ни слова. Этого добиться было очень просто: нужно было просто взять задание на замену ценников или на сборку интернет-заказов. Лучше ли это было? Как знать. Иногда найти в огромном магазине кучу каких-нибудь мелких предметов мучительно сложно. Допустим, надо посчитать циркули одного вида. Они могут висеть на виду на одном месте и лежать в запасах на одном месте. Хотя погодите-ка: неудачная ночная смена могла положить часть поставки отдельно. Рассеянный покупатель мог повесить не туда. Часть запасов может быть на кассе, потому что недавно эти циркули были товаром месяца. Часть сломалась и лежит на стеллаже бракованных товаров в подвале. Кстати, то, что там зародилось, уже съело уборщицу и тянет щупальца к распределительному щитку. Лучше не думать, что будет, когда оно туда доберется. Часть циркулей, разумеется, украдена.

Почему важно было найти как можно больше товаров для переоценки? Казалось бы, если уж продавец искал-искал и не нашел, то покупатель точно не найдет. А дело в том, что, если не переоцененный товар каким-то образом попадал-таки на кассу со старым ценником, тому, кто не нашел его вовремя, можно было не надеяться на премию. Это сейчас в маленьком магазине я с умилением смотрю на покупателей, которые перепрятывают в неожиданные места книжечки, которые им понравились. В «Буквоеде» это воспринималось куда более остро. Например, у нас в «Октябрьской» была такая фишечка – коллеги периодически вспоминали о заговорах сибирской целительницы Степаниды. Естественно, в каком-то из томов был целый набор заговоров на чесотку и понос, и этот набор пользовался особой популярностью.

Но просто наслать чесотку, к сожалению, было недостаточно: нужно было обязательно бросать заинтересованные взгляды абсолютно на все, что двигалось, потому что человек за дальним стеллажом мог сосредоточенно выбирать книгу, а мог потихонечку отгрызать магнитный сторожок с дорогого товара. Продавец в большом книжном – всегда немножечко пастырь заблудших овец, получается.

Как у нас хорошо и спокойно-то было, а! Слов нет.

Это я как смогла описала будни, а ведь еще периодически случалась инвентаризация. Проблема была в том, чтобы закрыть огромный магазин не на неделю, а всего на сутки. А еще лучше – на одну ночь. Чтобы это сделать, нужна была довольно плотная подготовка. Например, мы считали запасы там, где они хранились, и на обсчитанное хранилище клеили крупные штрихкоды от каждого лежащего внутри товара, а рядом подписывали количество в штуках. Как это должно было помочь? А очень просто. В назначенный час, когда магазин закрывался, по нему разбегались наемные работники с терминалами сбора данных. Каждый выбирал себе стеллаж и начинал сверху донизу методично сканировать все, что видел. Естественно, аккуратная выкладка в этот момент превращалась в ничто. И вот чтобы хранилище ластиков и ручек, будучи отсканировано подряд поштучно, не становилось богопротивной мешаниной из ластиков и ручек разных видов, на дверцу хранилища (или на ящик поверх всего) клеились охранительные печати от демона. Демон с терминалом подходил, сканировал один штрихкод и вручную вводил количество – мол, он семнадцать, допустим, раз зарегистрировал одинаковые ластики. И отступал, не перемешивая эти ластики физически. Победа разума! Естественно, пока шла вся эта невидимая счетная подготовка с навешиванием колдовских печатей, магазин должен был работать в обычном режиме. Поэтому кто-то брал себе дополнительные смены и пахал на износ. Так, когда я некоторое время была менеджером подвала с товарами для художников, я с этими кисточками и прочей нечистью настолько уработалась, что не уходила из магазина двое суток, падая на диван в обеденной комнате, чтобы поспать часа по три. Потому что у меня в подсобке был свой продуманный порядок, который очень хотелось бы сохранить.

Когда я выбралась из подвала на свет и вспомнила, что на земле конец апреля, мне расхотелось идти домой. Поэтому я побрела куда глаза глядят и просто по Невскому вышла на Дворцовую площадь. В девять утра субботы там почти не было народу, зато светило солнышко и плыли облака. Я легла на брусчатку и долго смотрела, как ветер несет облака мимо ангела на колонне. Так князь Андрей смотрел в небо Аустерлица, только вот над князем Андреем не склонялся в конце концов плюшевый Марти из «Мадагаскара» и не спрашивал человеческим голосом, нужна ли помощь.

Когда я спросила, не хочет ли Марти немного полежать со мной рядом и посмотреть в небо, он почему-то отговорился, что, мол, работать надо. Так я поняла, что не быть ему великим продажником, потому что скачущая по площади в поисках туристов для фотки зебра бесит, а вот лежащая посреди пустой площади рядом с какой-то девицей зебра – это уже перформанс, пусть не уровня арт-группы «Война», но что-то на пути к этому. К нам могли бы присоединиться люди. Мы бы могли устроить лежачий флешмоб. Но зловредный Марти отказался, а потом отказались и двое случайных прохожих, у которых был тот же вопрос. Так я узнала, что народ в Питере очень участливый, а полиция понимающая (по крайней мере, была): никто не прогнал мирного жителя столицы, которому захотелось посмотреть на Александровскую колонну с необычного ракурса.

В каком-то смысле это действительно тихо и культурно.

И самое-самое последнее воспоминание о круглосуточном сетевом магазине у вокзала и его культурной тишине.

Гостиница «Октябрьская», где сейчас живет этот огромный «Буквоед», – здание очень старое, очень запутанное и десятки раз перестроенное. Поэтому в некоторых стенах есть неожиданные проемы – бывшие проходы, заложенные за ненадобностью. Однажды в такую нишу, загороженную плотно прикрученным к стене стеллажом, залез догадливый бомж и уснул там в тепле и уюте. Как он проник в достаточно узкий зазор между нижней полкой и полом, чтобы прокатиться под стеллажом и вытечь в заветную нишу, до сих пор абсолютно непонятно.

А вот что увидели и почувствовали мы снаружи.

Отдел эзотерики. Стеллаж заговоров нашей любимой сибирской целительницы, подарившей нам много счастливых минут, ибо ржали мы над каждым новым томом просто как твари. Тепло, светло, музыка играет, выкладка на стеллаже довольно аккуратная, даже поправлять особо нечего… И жуткий смрад стоит. Невыносимый. Несет как будто бы прямо от книг, потому что на полу – ни следа, ни лужицы, ничего подозрительного. Впору вспомнить о том, что почти все сотрудники крещены и по идее знакомы с концепцией христианского ада как смрадной ямы с пламенем. Вот и разверзлось нечто прямо посреди нашего цоколя живым напоминанием о греховности всяческого гадания, эзотерики и колдовских деяний. И почему-то именно в мою смену. А ведь могло бы явиться что-то хорошее. Многоочитый херувим, допустим.

Я кинулась за помощью к нашему товароведу, у которого был нюх на такие вещи. Скажем, он первый начал дразнить меня лавкрафтианским чудищем. Ну и в чем он не прав?

Прихожу к нему и говорю:

– Юра, не знаем, что делать. Степанида смердит. Особенно толстые тома «Все заговоры по цене одного умножить на десять». Известное дело, что еретики и колдуны суть посланники адовы, но есть ли способы это как-то прекратить без ван Хельсинга и монахов из Лавры?

Он молча берет шуруповерт, идет в подвал, откручивает стеллаж и достает из-за него любителя старинной архитектуры. Мы все пытаемся понять, как бедняга чисто геометрически сложился или даже как расплавился, чтобы в просвет под стеллажом залиться. Немая сцена, только шуруповерт ехидно скрежещет, пока сокровища потусторонней мудрости встают на законное место.

И вот с мистического же явления можно начать рассказывать, насколько бывает тихо и спокойно в маленьком издательском книжном, который стоит в том же районе, но подальше от вокзала.

Еще когда в разгаре был масочный режим и второй ковидный март, к нам пожаловал циклоп собственной персоной. Возможно, что и Полифем, мы не спросили. Было так: открывается дверь, заходит дядечка два метра в высоту. На костылях. Нога в гипсе, шея в красном шарфе, плечи в синем пальто. А на лице – прозрачная маска, добытая, видимо, у торговцев в переходе на Гостинке. Такая вся усыпанная стразиками по всей своей черной шифоновой поверхности.

И скрывается, значит, такой красивый дяденька в нашем туалете на полчаса. А когда мы уже подумали, что он там принес себя в жертву Посейдону, выскакивает, гремя костылями, – и маска в стразиках у него поверх глаз натянута, словно продолговатое фасетчатое око.

Он начинает орать, что вот теперь-то у него есть маска, не то что в прошлый раз, когда мы его без маски выгнали.

И пока он орал и махал костылями (а орал он, натурально так: «Я ВАМ ПРИНЕСУ НАСТОЯЩИЕ СТРАДАНИЯ, ВСЕ БУДЕТЕ СТРАДАТЬ!»), я совершила непростительную оплошность – нажала тревожную кнопку и сказала ему об этом. Он как-то сник и дал Сереже мягко оттеснить себя к двери.

А надо было мне не встревать, а снимать видео, ибо и типаж, и момент были бесценны.

До сих пор себя корю.

Но примерно на той же неделе было еще одно чудное явление.

Закрываю магазин, и тут снаружи на дверь почти падают.

Открываю.

Товарищ, высокий и тощий, замотанный в пять слоев каких-то серых тряпок, но зато с густым слоем блесток на лице и с кольцом буквально на каждом длиннющем пальце, вваливается внутрь и сразу, с порога:

– Вы когда-нибудь проходили чистилище?

– Нет, – говорю. – Разве что Данте читала на эту тему.

– А-а! А я прямо вот сейчас прохожу. Тяжко. Очень тяжко. Благословите меня.

– Мир, – говорю, – тебе на всех путях твоих. Pax tecum, frater.

– Спасибо, – говорит. – Меня Федор зовут. Меня можно найти… везде. – И убежал в ночь.

Так я его везде и не нахожу, а иногда очень хочется. Хотя бы тоже вот пофоткать, потому что типаж потрясающий.

А если говорить о более будничных вещах, то маленький книжный, конечно, избавлен и от пыли, плесени и ассортимента в стиле «что нашлось», не то что букинисты, и обязаловки и гонки, как в крупных сетевых, в нем тоже нет. Так, может, вот она – тихая гавань? Сиди с книжкой да напитывайся духовно?

Ха, ха, ха. Как бы не так. Магазин не полностью представляет издательство, он все-таки немного отдельная от него сущность. Издательство может действовать в масштабах страны, а вот издательский магазин волей-неволей учитывает локальное сообщество и встраивается в него. Я как-то с ходу обозвала «Голос» издательским книжным, но на самом деле он – странный гибрид издательской площадки и независимого книжного с экспертной подборкой.

Что за куча слов, сложенных в произвольном порядке? Сейчас я все их попытаюсь объяснить.

Итак, издательский книжный – это такой склад с открытыми дверями, что-то вроде кладовки и гостиной одновременно. Можно выдавать интернет-заказы, а можно организовывать литературные вечера с авторами родного издательства. Можно устроить постоянную офлайн-витрину для настоящих и будущих партнеров, а можно оживить район, скажем, еще одним открытым лекторием и (или) точкой детских мастер-классов, чтобы в воскресенье, когда садик закрыт, у родителей оставалось два часа на что-нибудь личное. Тут уже зависит от специфики издательства, кто что придумает и кто с кем свяжется. Главное – издательский книжный зависит от издательства как от основного или единственного поставщика, через которого зачастую еще и проходят абсолютно все транзакции и управленческие решения. И зависит от того, как его примет место, какие связи он выстроит с местной инфраструктурой.

А вот независимый книжный – это тот самый маленький уютный магазинчик с неповторимой атмосферой. И настроение в нем напрямую зависит от вкуса владельцев и возможностей района. Панк-логово у театра либо быстро загнется, либо причудливо изменится, потому что универсальных запросов на книжки нет, все очень зависит от состояния, в котором человек на эти книжки натыкается. А состояние и намерения зависят от среды.

И вот мы в «Голосе» умудрились сесть на два стула и балансируем на них шестой год. Одно издательство управляет нашими финансами и принимает все жизненно важные для нас решения, другое – заняло треть пространства и задает тон всей комнате, как ковер Большого Лебовски. К счастью, по ассортименту они удачно дополняют и поддерживают друг друга. А на оставшейся трети места мы собираем все, что нашей душе угодно и что, по нашему мнению, удачно оттенит наших основных поставщиков и заставит нас держаться на плаву.

Что нам важно, кроме грамотного подбора товаров?

Постоянные усилия, чтобы быть заметными: выезды, коллаборации, лекции, всяческие здоровые активности и нездоровые забавы – все что угодно, лишь бы выделиться и привлечь внимание. Естественно, никаких бюджетов на рекламу. Считается, что нас поддержат и дадут нам видимость наши главные поставщики, но на деле это так не работает, потому что книжный магазин сейчас – это не только и не столько товар. Товар на маркетплейсах дешевле и разнообразнее. Магазин сейчас – это место, куда почему-нибудь хочется вернуться, и поэтому нам опять некогда окультуриваться с книжкой: мы бегаем как посоленные. Кстати, зарплата у нас ниже, чем у кассиров в дешевой народной булочной через дорогу. Кассиры это знают и милостиво делают скидки на кофе.

Итак, что же мешало мне в разные годы окультуриваться в тихом месте с неистовой силой?

Букинист – много уборки и каталогизации. Сетевой книжный – запредельно много беготни и куча формальностей. Кентавр независимо-издательский – рекламные усилия и самостоятельная настройка сложных процессов.

Однажды наведалась леди за семьдесят.

– Мне, – говорит, – английский детектив почитать.

Я туда-сюда, а у нас только Гэлбрейт и Агата Кристи. И они явно уже знакомы вдоль и поперек. Рассеянно роюсь на полке и как-то верчу в руках Шейбона, «Кавалера и Клея», который не английский и не детектив, и выдаю:

– Вот тут не английский и не детектив, но на задней сторонке сам Камбербэтч говорит «хорошо», а Камбербэтч как джентльмен плохого не посоветует. А еще Пулитцер…

На Пулитцере леди пикирует, абсолютно отключается от моих дальнейших комментариев и пулей летит на кассу.

Дня через три приходит и говорит:

– А теперь английский детектив дайте.

Я начинаю на всякий случай извиняться, дескать, простите, переклинило, я помню, что значит «английский детектив», но в прошлый раз…

– Не извиняйтесь, – говорит, – я помню, как меня выключило при упоминании Пулитцера. К тому же Шейбон такой хороший, что за него нельзя извиняться! Он идеален, правда, и принес мне много радости! Просто я сейчас ложусь в больницу, собираю анализы, столько бумажек, столько бумажек, надо отвлечься, надо что-то понятное. А с Шейбоном не расслабиться. Представляете, гоняют из больницы в больницу почем зря. Забегаю к неврологу за три минуты до конца приема. Показываю ему браслет. Там двадцать четыре тысячи шагов. Вот, говорю, коллеги ваши за день загоняли! А он мне и отвечает: что вы ко мне-то пришли, если сейчас можете столько за день намотать? Тут вон народ на костылях ползает.

– Слова забываю, – говорю.

Смеется.

– Я тоже, – говорит, – забываю. Какие, – спрашивает, – слова забываете?

– Гамартия, – отвечаю.

– Что?!

– Ну, гамартия. Трагический изъян.

– Что?!

– Гамлет убивает Полония – несчастнейшая случайность, которая столько всего сломала…

– А, – говорит, – ну вроде немного понятнее. Только я не знаю таких слов, какие вы забываете.

И тут я догадалась спросить, где она преподает.

– В СПбГУ. Преподавала. А вы куда делись? Я хорошо запоминаю лица и ваше точно помню.

– А я отчислилась со второго курса.

– А, вы до моих занятий не дошли, то-то я и не помню, как вас зовут.

Дальше я как-то не без труда преодолела свой ужас от цепкости ее памяти, и мы чутка повспоминали смешные черты преподавателей и случаи с ними же. А потом дошло до платиновой, мать ее, шутки.

– Я любила интерактив на лекциях, ну и одна студентка вызвалась делать мини-доклад по «Доктору Живаго». И так с вызовом заявляет в конце, дескать, вообще не понравились такие и такие места. И я не знаю, как ей мягко сказать, что в девятнадцать лет ей эти места немного рано понимать, судя по всему… И говорю, мол, дайте тексту отлежаться. Сделайте одолжение – перечитайте позже. Ну и она заявляет, что обязательно придет обсудить через пятьдесят лет. Тут уж я не удержалась, спрашиваю:

– А у вас хорошо налажена связь с тем светом? Поделитесь оператором?