– Нет, просто заблудилась несколько лет назад. Три дня блуждала в поисках выхода, а потом меня, обессилевшую, подобрали сотрудники, накормили, выдали футболку и бейдж. С тех пор я здесь живу.

Так я иногда отвечала, когда работала в большом «Буквоеде» на углу площади Восстания. Этот вопрос мы с коллегами слышали по сотне раз на дню. От этого вопроса не спасают футболка и фирменный бейдж. Можно даже написать на спине что-нибудь вроде «Помогу выбрать книжку». Можно громко поздороваться с тем, кто входит в магазин. Не поможет. Не увидят. Потому что так устроено человеческое внимание. Так поговорим же о внимании с точки зрения вещей и с точки зрения людей.

Во-первых, о вещах

Годы работы мерчендайзером, то есть раскладчиком вещичек, научили меня одной непреложной истине:

Люди очень плохо видят.

И мало того – еще хуже анализируют визуальную информацию. Отчасти виной то, что город – очень зашумленное пространство, невозможно обработать всю входящую информацию. Отчасти – вина воспитания: мы не умеем смотреть. Интуитивно кажется, что восприятие детали, умение всматриваться, анализ композиции – это все нужно только художникам и прочим дизайнерам. А потом оказывается, что люди не видят навигации в метро, не говоря уже о менее привычных пространствах.

Мне очень нравится та святая наивность, с которой покупатели иногда прячут понравившиеся книги в глубину полки, чтобы какой-нибудь другой ценитель не увидел ее и не купил раньше. Милые, милые котятки. Видели бы они, как люди не находят очередного нового Пелевина и с нарастающим раздражением мечутся взад-вперед между полкой, где он стоит по алфавиту, кассой, где он выложен для тех, кто решил купить спонтанно, и столом на входе, где он просто привлекает внимание. Не раз и не два было дело – заходит человек, окидывает взглядом полки и столы, со вздохом ставит сумку или локти на выкладку и спрашивает, есть ли у нас книга. Обычно искомая книга лежит как раз под локтем или сумкой.

Я не читала никаких книг по основам мерчендайзинга, но довольно активно «опылялась» около старших коллег, периодически задавая вопросы, почему они делают выкладки так или иначе.

Выяснилось, что особенного великого гримуара с правилами в принципе не существует, есть только требования удобства и здравого смысла. Например, стоит ставить самые громкие новинки и хиты строго разворотом строго на уровень глаз, потому что иначе люди подумают, что их у вас нет, и уйдут, даже не спросив.

Или вот еще злые продавцы, которые каждый четверг ломают «Пятерочку», чтобы выстроить на ее месте новую, непривычную, резко стали мне более симпатичны, потому что их действия обрели для меня смысл. Оказывается, человек так привыкает к одному и тому же набору цветных пятен перед глазами, что перестает их различать и в итоге начинает брать меньше вещей – банально потому, что не видит их. Даже если они ему хорошо знакомы. Поэтому чем чаще все переставляешь, тем чаще встряхивается мозг того, кто на это смотрит. Еще, как ни странно, прекрасно работает неидеальность расстановки: неравномерные стопочки предполагают движение, цепляют взгляд неустойчивостью и провоцируют пошевелиться вместе: что-то переложить, полистать. Но лучше всего, если около выкладки шевелится человек и вот прямо сейчас что-то в ней упорядочивает. Тут впору поверить в магию, в перемещения энергий в пространстве, но, скорее всего, дело в зеркальных нейронах, которые помогают нам реагировать на чужие эмоции и поведение.

А еще коварна рубрикация. Если она есть и нормально выстроена, то искренне кажется, что она и не нужна, потому что все равно – см. великий постулат в начале главы – люди ничего не видят и сами не могут прочесть, куда идти. Но если ее нет, постоянно мучит подозрение, будто люди просто уходят, не собравшись задать вопрос, потому что ваши глухие места без понятных надписей над полками их пугают. Это, понятное дело, не проверяется никак. У маленьких магазинов нет возможности собирать большие массивы информации, а большие обычно с трудом экспериментируют. Или, по крайней мере, не делятся результатами.

Хотя нет, один масштабный эксперимент был у «Буквоеда»: они выпустили новый вариант корпоративных правил поведения, в котором запретили сотрудникам говорить с покупателями. Продавец мог проводить покупателя к полке или что-то быстро посоветовать, но, если разговор затягивался дольше, чем на десять минут, рекомендовалось сказать: «Извините, мне пора возвращаться к работе» – и идти дальше наводить порядок перед очередными фотоотчетами, как лежит товар на полочках. Сперва мы порадовались, потому что это правило в первую очередь спасало продавцов от городских сумасшедших, которые очень часто приходят не покупать, а болтать часами. Но довольно скоро обнаружилось, что без развернутых консультаций упала выручка, и упала неожиданно сильно. Казалось бы, сувениры не требуют особых активных продаж – их достаточно просто выставить, да и позиционирование сетевого магазина как книжного супермаркета предполагает, что ты просто красиво расставляешь яркие, свежие продукты на полочках, а покупатель, узнав из других источников, например из наружной рекламы, о чем-то вкусном, идет и спонтанно берет это, а заодно и что-нибудь еще привлекательное. Один шаг до светлого будущего – перехода от нестабильных и непродуктивных кожаных мешков к надежным роботизированным кассам. И вдруг оказалось, что кожаные с их полным ошибок мозгом всё еще нужны, потому что назначение помидоров и сыра понятно, а вот назначение разных книжек – далеко не всегда, и самостоятельное чтение блёрбов на задней сторонке, аннотаций на маркетплейсах и прочей сопутствующей информации часто, наоборот, разочаровывает и отвращает от покупки. Книжка – слишком сложный товар, чтобы продаваться сразу, без какой-то сопутствующей истории, поэтому все-таки нужен тот, кто историю расскажет.

«Буквоед» продержался без консультантов примерно год, а потом решил их вернуть – маленькая победа человечества в борьбе с машинами, горькая из-за маленьких зарплат.

А еще бывает такая акция – товар месяца. Обычно на его продажу у магазина есть план, и этот план надо как-то выполнять. Поэтому товар расставляют на всех видных местах и заодно предлагают на кассе. Иногда между кассирами идет еще и внутреннее соревнование, кто больше штук продаст.

Я обычно с двух сторон от книжки строила высокие стопки чего-нибудь и рядом клала два экземпляра этой самой книжки – чтобы создать впечатление, что только они и остались. Касс в огромном магазине было восемь в ряд, и около каждой стояла стопка той же самой книги, но все равно эффект был: люди брали чаще. Хотя о чистоте эксперимента говорить не приходится: мы все еще и предлагали эту книжку вместе с пакетом. Тут тоже была хитрость. Если спросить просто: «Пакет нужен?» – человек почти неизбежно ответит «Нет». Обязательно нужна формула в стиле Карлсона, который изводил фрекен Бок вопросом, перестала ли она пить коньяк по утрам. Поэтому мы спрашивали так: «Вам пакет большой или маленький?» Это срабатывало. С товарами месяца надо было поступать хитрее. Во-первых, обычно их было два: взрослая книжка и детская. Во-вторых, предложение «Возьмите книги месяца по очень низкой цене» не работает, потому что слишком общее и никаких внутренних струн не задевает. Ложный выбор, как с пакетиками, тоже не работает: если мелкую монетку за пакет человек отдать готов, то цену чашки кофе – уже не всегда. К тому же вопрос: «Вам книгу взрослую или детскую?» – по отношению к взрослому человеку без ребенка уже немного пахнет издевательством. Поэтому помогает только быстрый анализ покупки. Человек берет взрослое – предлагаем взрослое. А если берет детское – спрашиваем, подумал ли он о себе, не хочет ли заодно книжку себе. Иногда бывают удачные наборы покупок – можно продать книгу как дополнение к той, что человек собирается купить: «А вот еще об этом». Но такой путь уже требует более сложной моментальной реакции, хорошего кругозора и вдобавок умения этот кругозор быстро применить. То есть энергозатратный способ, который к тому же не всегда срабатывает. Хотя иногда бывает, покупатель смотрит на тебя круглыми глазами и со словами «ничего ж себе вы быстро соображаете» берет эту несчастную книгу, которую, скорее всего, оставит где-нибудь на полке для буккроссинга. Такое вот грустное признание заслуг.

Вообще работа в огромном сетевом книжном показала мне, сколь велико разнообразие вещей. Постоянно терялось, ломалось и смешивалось одно с другим всякое большое и маленькое, хрупкое, текучее и сыпучее, и я бегала кругами с листом возврата или с мотком этикеток для переоценки, постигая отличия типов клячки, грифелей для механических карандашей, обложек на тетрадки и упаковочек пластилина. Неожиданно пригодился опыт, полученный из воздуха в мастерской моей матери: напоминать художникам, что для сухой пастели нужен фиксирующий лак, объяснять обеспокоенным родителям школьников разницу между кистями и гонять коллег, чтобы не предлагали первоклашкам простые карандаши 8B, потому что они разводят жуткую грязь в тетрадках. Из просроченного и сломанного вала игрушек, канцелярии и красок в подвале образовалось подобие свалки из той серии первого сезона Love, Death and Robots, где дед приручил мусорного монстра. Где-то внутри был стеллаж, но никто не мог похвастаться, что коснулся его полки или хотя бы помнит его истинную высоту: путь к нему лежал сквозь Трясину Просроченных Лизунов, Дюны Плюшевых Калек и Трущобы Каменного Пластилина. Когда я начала работать по ночам, в мои обязанности входило посылать в это жуткое место жертву, которая искала там хоть что-нибудь из списка на возврат поставщикам.

По всем законам природы мы от такой жизни должны были стать аскетами, борцами за разумное потребление. Но нет: мы стали сумасшедшими детсадовцами. Одна коллега позже открыла магазинчик бижутерии и смешных свечей. Другая теперь поставщик мерча для несетевого крупного книжного. А я, двадцатисемилетняя тетя, просто ношу рюкзак-лягушку, добытый в битве с той самой кучей брака шесть лет назад. И многие годы мне еще служила верой и правдой полулитровая кружка-череп, которую, конечно, звали Йорик.

Двухлетки и большие попугаи часто любят повторять какое-нибудь только что выученное слово, наслаждаясь его звучанием. Какая-то новенькая девочка уволилась на следующий день после того, как пошла в подвал на перерыв и услышала монотонные вопли в стиле «попугай услышал выступление Гитлера»: «Эберхард Фабер! Эберррхарррд Фаберрр!» Это та самая коллега, которая пару лет спустя ушла, чтобы начать делать милые браслетики и свечки в виде пенисов, разбирала поставку канцелярских товаров, наслаждаясь обилием качественных цветных карандашей Faber Castell, и немного подтрунивала надо мной, обедавшей в подсобке для сотрудников: я картавлю. То есть, простите, по-старопетербургски грассирую.

Четырехлеток восхищают шутки по поводу телесного низа и физиологии – всегда пожалуйста, и это было. В туалете для сотрудников широко известный в узких кругах актер японского происхождения предостерегал от бросания бумаги в унитаз, напоминая с самодельного плаката, чем именно может залить весь dungeon.

Они читали для удовольствия Борхеса и Павича, любили Элтанг и Петросян, сами писали очень неплохие стихи, свободно говорили на трех-четырех языках, знали толк в книжных редкостях, могли цитировать философов страницами – и клеили друг другу на Новый год из той же самой просроченной кучи открытки с блестящими буквами, которые гордо и кособоко подпирали друг друга, складываясь в великую анаграмму «ГОВНО С ДЫМОМ». А на двери подсобки для сотрудников с внутренней стороны у них висел лист с полным текстом «Плана спасения» Горчева. Каждый раз, когда кто-то пытается мне доказать, что только в маленьких книжных есть жизнь и та самая неповторимая атмосфера, а большие сетевые прокляты из-за обилия сувениров и канцелярских мелочей, я с жаром кидаюсь защищать этих мусорных гигантов, хотя они и без моего слабого голоса прекрасно обойдутся. Но память о том, сколько всего хорошего можно было найти в этих бесконечных лабиринтах, но уверенность, что человека, пришедшего за скрепками, можно заинтересовать книгой, но бесконечный энтузиазм и изобретательность моих коллег, которые действительно были умны, честны и настроены на популяризацию книг любой ценой и в любых форматах – пусть даже в придачу к плюшевым единорогам и ручкам с блестками, – все это не дает мне сказать, что большие сетевые магазины не нужны. Они необходимы. Как школа для тех, кто хочет посмотреть на большой поток покупателей и научиться быстро продавать самое сложное – идеи, смыслы, образ жизни. Как Выручай-комната, в которой найдется все. Как ловушка для нечитающих – сколько было случаев, когда по нашей милости человек, зашедший за скотчем, уходил с книгой в придачу!

А сейчас надо сменить ракурс, перевернуть пластинку.

Во-вторых, о людях

Здесь меня можно резонно упрекнуть: мол, подзаголовок бессмысленный, потому что выше тоже было все о людях. Не соглашусь: выше было о людях с внешней стороны, со стороны мира вещей (и покупателей, простите, покупатели!), а теперь я расскажу, как оно было изнутри.

Книжный продавец невидим дважды: первый раз для публики в целом и второй раз – для других людей книжных профессий. Пока я работала в букинисте и в сетевом книжном, это было не так очевидно, потому что связи с миром, делающим книги, у меня не было. Да, это замечательный парадокс: человек из сетевого книжного за всю свою жизнь в профессии не видит книжных ярмарок, не встречается с писателями и издателями, не имеет ни голоса, ни места даже на книжных событиях, которые проходят в его магазине. Он – функция с бейджем, которая клеит ценники, пока толпа посетителей слушает какую-нибудь перепалку известных краеведов. Самое большее, что он может сделать, когда к кассе подойдет его любимый блогер, – предложить пакет, потому что телефоны в торговом зале чаще всего не приветствуются, и за селфи со звездой ему может прилететь штраф в четверть зарплаты.

Когда я пришла в маленький книжный при издательстве, все поменялось сразу в лучшую и худшую стороны.

В лучшую – потому что я впервые увидела книжные ярмарки и всех этих людей из книжной индустрии: писателей, издателей, критиков. Редакторов, блогеров, художников. С некоторыми даже познакомилась. В худшую – потому что увидеть недостаточно для того, чтобы стать своим. Мир, где книжки продаются, от мира, где книжки делаются, отделяет прозрачная стена, проницаемая в одну сторону. Издатель может продавать книги сам – на ярмарках или на встречах с писателями, например. А вот продавцу из книжного магазина в издательском мире не рады. Он не может просто так предложить статью в какое-нибудь пишущее о книгах медиа, как это делают сотрудники издательств. То есть предложить-то могут все, да кто ж примет этот материал! Если человек просто продает книжки, этого недостаточно: нужен еще блог, или опыт публикаций, или книга, написанная, переведенная и отредактированная, – в общем, нужна еще одна профессия. То, что книжный продавец априори начитан и глубоко погружен в контекст книжного мира, что он делит с блогером функции, которые раньше выполнял критик в толстом журнале, никого не волнует.

Это, с одной стороны, справедливо, потому что умение рекомендовать книги устно не равно умению о них писать, но что-то я и проблемных статей о состоянии книжной торговли в России не вижу – максимум интервью с владельцами книжных. И то интервью – это, конечно, табуреточка для высказывания, но еще это ситуация, когда тебя журналисты поймали и рассматривают. Беседа с тобой оказывается не тобой построена.

Ситуация уже стала абсолютно комичной. Недавно сотрудницы нескольких издательств собрали и издали крошечным тиражом сборник текстов о невидимых людях в книжной индустрии: редакторах, корректорах, пиарщиках, продажниках, продавцах в магазинах. И о том, как им, в основном молодым женщинам, тяжко приходится. Занятно, что среди двух десятков авторов этого сборника не было ни одного продавца из сетевого книжного. И вот уж совсем трагикомедия: сборник открывался текстом переводчицы, вынужденной от нехватки заказов работать в книжном магазине, и первая же фраза этого текста о том, что и она, и ее коллеги overqualified для выполняемой работы. А уже вторая и третья фразы вскрыли их полнейшее непонимание, в чем работа книжного продавца состоит. Люди думали, что из своего кругозора будут доставать, как кролика из шляпы, что-нибудь эдакое и облагораживать публику книжными рекомендациями, а попали в реальность, где нужно таскать коробки, следить за порядком в зале и быть незаметными, когда этого захочет посетитель, и расторопными, когда ему понадобятся прописи по английскому или дурная книжонка из раздела эзотерики. Эта суровая действительность медленно убивала тонкие аристократические души переводчицы и коллег (которые, как следовало из некоторых упомянутых деталей, работали при этом в небольшом книжном, где еще нет вала посетителей, пришедших только за скрепками, школьными прописями или брошюрками ПДД), а меня заставила горько ржать. Не над этими бедными девочками, боль которых действительно реальна и заслуживает сострадания, никак не дополнительных издевательств, а над нашим извилистым миром, в котором очень идеализированная профессия оказывается на поверку суровым ледяным адом, который совершенно не стоит потраченных на него сил.

Кстати, пока я писала эту книгу, успел выйти второй сборник от той же команды, в котором – аллилуйя! – появился текст под названием «Апология сетевых книжных», где очень трезво и спокойно изложены различия и в условиях труда, и в обязанностях продавцов, и в запросах посетителей. В такой гибкости и умении очень быстро реагировать на запросы среды – одна из самых замечательных особенностей книжных людей. Мы имеем дело с большими и сложными процессами – на подготовку книги к печати уходят месяцы, а продается она потом годами, – и при этом внутри этих процессов книжникам постоянно приходится переворачиваться в воздухе и падать на четыре лапы, внося значимые изменения в самый последний удобный момент.

Тут я понимаю, что мне с самого начала очень повезло – наблюдать за книжным миром не только изнутри, но и все же немного со стороны, и вообще повезло вырасти вдали от больших культурных центров. Все писатели и прочие небожители изначально существовали в настолько далеком от меня мире, что я периодически совершенно наивно удивлялась, что они живы и даже ходят по улицам и заглядывают в книжные магазины. А потом, когда я худо-бедно свыклась с существованием живых писателей, мой чахлый мозг снова меня поразил, автоматически удивившись живому русскоязычному философу в поле зрения. В общем, продавать книжки я пошла не потому, что была в них как-то особенно сильно влюблена, и уж тем более не потому, что хотела приобщиться к культурному миру. Если совсем честно, я сначала думала, что книги – это временная подработка, пока идет учеба. Влюбилась я позже – и как раз в характеры и сценки, которых в книжном происходит почему-то больше, чем в общепите. И да, мне с самого начала было по кайфу сидеть на полу в темном углу, пересчитывая миллионы открыток к инвентаризации, гонять бомжей из кафетерия и завуалированно или прямо издеваться над тетеньками в шубках, которые приходят в магазин с физиономиями «мне все должны». Впала в гордыню, а после в уныние (чуть-чуть, мимолетно) я как раз после большой книжной ярмарки, где меня принимали за сотрудницу издательства и говорили не как с прислугой, а как со специалистом.

Вскоре после этой ярмарки, на которой я свела парочку знакомств и узрела пока неясные, но заманчивые перспективы развития в разные стороны, в нашем маленьком магазинчике прошел местный литературный фестиваль. То есть проходил он в нескольких местах в городе, а мы были одной из лекционных площадок. Тут-то я и увидела, что книжным обозревателям с книжными продавцами говорить совсем не о чем и лучше продавцам вообще помалкивать, чтобы не вызвать раздражения у высших существ. Можно было обидеться, но довольно быстро оказалось, что посетители фестиваля не покупают книжек, а значит, особой пользы месту не приносят. «Ха-ха, нормальным людям продавцы всё еще нужны, а светлые эльфы сами разберутся», – подумала я и продолжила жить спокойно.

И тут к нам пожаловали соавторы сезонного супербестселлера. Встречу с ними должна была вести местная книжная обозревательница. Перед встречей она подозвала коллегу Макса и дала ему инструкцию: воткнуть свечи в деньрожденный тортик и по ее сигналу вынести этот тортик в зал. Когда сигнал был дан, Макс начал пробираться сквозь набитый народом зал и – не успел к нужному моменту. Триумфа не случилось. Невероятно раздосадованная, обозревательница поймала меня как старшую на смене и начала выговаривать, что, мол, прислуга оказалась нерасторопна, и ничего, дескать, нам нельзя поручить. Я решила для разнообразия не оправдываться, а сказать прямо, что Макс хорош в продаже книжек, а не в перемене блюд по сигналу, и, если уж нужна выверенная подача еды, лучше всего нанять специально обученный кейтеринг со своим распорядителем, а у нас немного другой профиль.

Естественно, она поставила нашей управляющей Вике на вид, что персонал хамит. Вика попросила изложить суть вопроса и, получив очень красочный отчет о наших злодействах, все замяла и никого из нас не уволила. Мало того – наказание если и было, то такое, что я его не особо заметила.

Ирония в том, что известные в индустрии люди, которые иногда считают продавцов в книжных магазинах тупой, нерасторопной обслугой, совершенно не отдают себе отчета в том, что перед ними коллеги в самом буквальном смысле: тот же Макс тогда занимался маленькой издательской программой, и книги, выпущенные им самим, стояли на наших полках. Но то, что он пришел в магазин как рядовой сотрудник и носился от кассы до подсобки, сделало его в этой ситуации совершенно невидимым, как по волшебству.

Прошел год с небольшим. Я продолжала продавать книжки, но заодно после Школы критики в Ясной Поляне, которую проводит как раз команда большой литературной премии, стала потихоньку о них писать. И продолжила ездить на книжные фестивали, благо теперь это оказалось легче устроить. Там я опять была издательским сотрудником, имеющим право сказать: «Над этой книгой мы работали», а еще бегала уже сама как книжный журналист с репортажами о событиях. И надо же было такому случиться, что мы столкнулись – я, мой редактор и соученик по Школе критики и эта обозревательница. Он начал нас знакомить, и я мысленно распаковала попкорн, чтобы понаблюдать за ее реакцией. Какая там реакция – естественно, она и забыла, как выглядела та обслуга, которая ей не угодила. Все с чистого листа, зато я уже немного знаю, что за человек передо мной.

И опять стоит сказать, как мне повезло – потому что это буквально подарок, о котором мечтает любой природный проныра-меркурианец вроде меня: быть невидимкой. Когда переезжаешь в большой город из медвежьего угла, первым делом вздыхаешь спокойно: наконец-то ты никому больше не нужен! Никакого мытья костей из-за поздних возвращений или экстравагантных одежек. Никаких смолл-токов с соседями о том, когда же замуж и ребеночка. Наконец-то можно вздохнуть полной грудью и ощутить всей кожей, как же это прекрасно – ты всем кристаллически безразлична.

То, что книготорговец в мире литературы, издательского дела и прочего книгораспространения – существо невидимое, одних устраивает, других бесит, но остается фактом и не изменится еще долго.

И мои коллеги – умники, поэты, трогательные чудаки, нестяжатели, романтики, подменыши и просто восхитительно веселые придурки – все под пологом невидимости.

Одна бросила медицинский университет, чтобы заняться книгоизданием, нашла себе репетитора по литературе среди коллег по «Буквоеду», поступила и выучилась на издателя, с год проработала по специальности – и ушла делать контент для крупной компании на рынке стройматериалов. Наши с ней уроки (да, мне повезло быть ее репетитором!) были невероятным счастьем: я по-чеховски ничего не делала, но была приличным человеком, рассуждая о литературе, а мне еще и платили за это! Не знаю, каким чудом я сумела что-то полезное дать человеку в разы умнее и начитаннее меня. Просто радуюсь, что теперь она все еще приходит, чтобы обсудить прочитанное и просто поболтать о жизни. Я подсадила ее на Умберто Эко, она притащила мне Белли (и его гениального переводчика Солоновича). Я бегала перед ней по стенам и потолку, увлеченная своей средневековой японщиной, а она нашла в Питере настоящих кицуке, то есть специалистов по японской традиционной одежде, научилась у них носить настоящие кимоно и чудо как хороша в них, когда появляется на людях.

Другой заказывал для нашего огромного «Буквоеда» всяческую дорогущую классику, тома в коже и с тиснением, из тех, что должны идеально подходить к дивану. Страстный, увлеченный букинист, этот коллега откапывал в немыслимо темных углах города, области и страны дорогущие редкости и периодически носился с ними по магазину, предлагая всем полистать, – делился счастьем. Его месячная зарплата временами была процентов пять от общей прибыли, и возился он в нашей песочнице исключительно из уверенности, что у человека должна быть нормальная постоянная работа. Когда «Буквоед» переформировался, этого коллегу отослали управлять маленьким магазинчиком недалеко от Литейного, и он там совсем выбился из сил и показателей, потому что формировать ассортимент самому по новым правилам было нельзя, а просто выкладка стандартного рекомендованного ассортимента без консультантов в этом месте не давала эффекта. Так что теперь он просто успешный букинист-антиквар.

Еще одного коллегу я читала в старших классах, когда следила за всяческими поэтическими событиями и подборками в толстых журналах. Эх, хорошо быть студиозусом в эпоху проекта «Полка», «Рутении» и «Журнального зала» – все есть, все ищется, мир удивительно ласково откликается на твои поисковые запросы!

Этот товарищ тихонько сидел в нашем подвале на приемке товара и как будто немного меня сторонился, потому что я как ночной администратор периодически бухтела и грозилась всем, кто допускал ошибки, принимая и расставляя товар, поотрывать ручконожки. Однажды я нашла его имя и фамилию в антологии «Лучшие стихи современных поэтов» и примчалась в подвал со словами: «А-ха-ха, гляди, твой тезка!» А он немного позеленел, отполз в тень и попросил больше ни с кем не делиться информацией. Я и не делилась напрямую, просто выучила несколько его стихов и кидалась ими в людей, чтобы они сами гуглили, если понравилось.

У него в стихах не было никаких следов работы в книжном, лирический герой вечно шатался по умирающему северному городу, по питерским пустырям, по каким-то зарослям памяти и казался стопроцентным отшельником. Вся эта богатая фактура, которую сам поэт видел каждый день – а смотреть он умел хорошо, – уходила в зубоскальство с коллегами, в ситуативные каламбуры, в пародии – но никогда не была записана. Ни стихами, никак. Мне очень часто хочется быть таким многокамерным существом, системой несообщающихся сосудов, но шиш мне, конечно.

Еще немного о коллегах.

В свои девятнадцать я так плохо запоминала людей, что однажды купила фотоаппарат, чтобы сосредоточиться на разглядывании лиц и хоть чем-то их в памяти зацепить. Ну не только для этого, конечно, но действительно был в жизни период очень позорной прозопагнозии, с которой надо было что-то делать, чтобы не знакомиться по четыре раза на неделе с одним и тем же человеком.

Поэтому из своих ранних книжных лет я помню очень мало кого, зато каждый из них – готовый персонаж, можно делать с кем комикс, с кем мультик, а с кем ситком. А со всеми скопом – кукольный театр. Я и сама однажды заметила, что на людях автоматически превращаюсь в комического персонажа. Защитная реакция, что ли. В гигантском книжном на Лиговском, 10 нас работало человек пятьдесят одновременно, и мы сбивались в более маленькие группки – не то чтобы по интересам, скорее просто по частоте совпадений в одном пространстве.

Странно, что при этом из всех, с кем мы проводили ночи за ловлей котов, выдворением бомжей, пришедших поспать в углу, за бесконечными сборками и расстановками, я помню от силы троих, да и то довольно смутно: очень бородатого мальчика А., похожего статью на лепрекона, а взором и повадками – на игуану; хрупкую, белокурую любительницу пейган-метала и черной кожи М., с которой мы чуть позже вместе перешли в другой магазин, и – совсем смутно и без имени – медленную, прямоугольную и молчаливую, как царскосельская статуя зимой, девицу, которая по образованию была учительницей музыки.

Может быть, дело в том, что почти все, кроме меня, курили, так что я постоянно оказывалась вне компании, вне большинства смолл-токов. К тому же я часто ела, уткнувшись в книгу.

Меж тем в потоке монотонной работы, прерываемом часто безумными запросами и претензиями, коллеги незаменимы, потому что помогают держаться за реальность. У меня, получается, этот спасательный круг был не всегда.

Естественно, кто-то ссорился, кто-то мирился, кто-то даже умудрялся крутить романы, кто-то бегал по чьим-то поручениям, кто-то просто вместе ходил на обед. Со мной очень мало обсуждали прочитанное, и тогда мне было все равно, а теперь я понимаю, что упустила целый мир, потому что могла узнать о той же самой писательнице Лене Элтанг лет на пять пораньше, чем в итоге узнала.

Однажды коллеге Машеньке, которая была моей ученицей по литературе, я купила на день рождения «Имя розы». Она, тогда то ли восемнадцати-, то ли девятнадцатилетняя, спросила, что это, как это едят и почему оно такое толстое. Откуда-то из темных подсобных недр на звуки разговора высунулся наш старший продавец Ш. и завопил не своим голосом:

– Господи, жуть-то какая! Что она тебе подсунула?! Даже не вздумай это открыть!

Ошалевшая Машенька осторожно спросила, почему не вздумать, и Ш. тут же горько пожаловался, что читал в издании, где не было карты проклятой библиотеки, так что почти сутки убил, чтоб ее начертить в полном соответствии с книжной загадкой. Естественно, Маша после такого начала читать тут же, чуть ли не стоя посреди нашей комнатки для обедов.

Этот Ш. в принципе оказался невыразимо хорош. По специальности инженер, он торговал книгами в этом огромном «Буквоеде» тринадцать лет, со дня основания, и видел книжный рынок Петербурга со времен динозавров, еще до всех известных книжных, кроме «Подписных» и «Лавки писателей». «Ненавижу очкариков, они мне жизнь испортили», – говорил он, поправляя свои прямоугольные очки, а на планерках периодически с полной серьезностью заявлял:

– Только не говорите мне, что пришли сюда заниматься интеллектуальным трудом. Нет, я по глазам вижу, что вы всю жизнь мечтали таскать коробки! Чтение вас не достойно. Расклейка ценников развлекает лучше.

Однажды я, еще совсем юный книготорговый птенчик, стояла на кассе поздно вечером, минут за пять до ночной пересменки, и ждала, пока старшие продавцы закроют мою кассу, подтвердят, что там все сходится, и я смогу идти домой. Закрывали высокий мрачный Ш. и маленькая плюшевая И., оба очень старые сотрудники, идеальный комический дуэт. В этот момент ворвался, кренясь на поворотах, какой-то мужик и запыхавшимся голосом попросил самую интересную книжку.

Ш., ни секунды не раздумывая, протянул книгу месяца из стопки книг месяца, которая всегда лежала на кассе прямо под рукой, и выдал:

– Держите. Смешная, грустная, перевернет вашу жизнь.

Мужик немедленно купил. Пока ему запаковывали книгу, он поднял глаза на И., чтобы спросить, правда ли эта книга такая, как обещал Ш. И. со всей возможной серьезностью заверила его, что да, именно такая: смешная, грустная, перевернет жизнь.

Как только мужик скрылся в ночи, И. сползла лицом прямо в кассовый ящик, в котором считала наличные за день, и сквозь безмолвный, но дикий хохот с корчами выдавила:

– Ну почему… это всегда так хорошо работает?!

– Классика, – пожал плечами Ш.

Я спросила, что за классика, и эти двое хором на меня накинулись:

– Ты что, не смотрела «Книжный магазин Блэка»? Да как ты вообще живешь?

Я обещала посмотреть, но добралась до первого сезона чуть ли не два года спустя. И к лучшему, потому что за это время многие ситуации из сериала сделались прямо родными и узнаваемыми. Так бы мне казалось, что это гипербола для смеху. Правда, и классовая ненависть к Блэку прорезалась во мне к тому времени, но это уже другая история.

Ш., старший продавец дневной смены, был женат на старшей дневной кассирше Е., которая долго казалась мне идеально похожей на Уэнздей Аддамс: небольшого роста, бледная, с идеальными черными косичками, убойно спокойная и смертельно остроумная. Их дочка, почти ровесница магазина, казалась мне тогда самым счастливым ребенком в городе. Не знаю, оставалось ли у родителей на нее хоть немного времени и сил, потому что впахивали мы все, как мрази. Я до сих пор могу спокойно прошагать сорок километров за день и встать потом с утра без боли в мышцах, потому что примерно по столько мы наматывали за смену по торговому залу: с мотками ценников на замену, стопками и тележками книг и покупателями на хвосте. Лучший символ наших трудов – раздолбанные кроссовки. Любая обувь, кроме высококлассной спортивной или походной, погибала за считаные недели, даже не месяцы. Поэтому чем-то вроде достопримечательности были красные кеды И. Они прослужили года полтора, держась на чистом упорстве и остатках сероватых шнурков. Однажды И. по своему обыкновению укрощала кучу сломанных игрушек и просроченных сладостей, а я в ожидании, пока она вынырнет из этого ада в стиле фильма «Лабиринт» с Дэвидом Боуи, смотрела на эту ее стоическую обувь: все, что выше, было какой-то адской каруселью из перекладываемых липких обломков неведомой хрени, потому что руки И. и даже все ее туловище шевелились с такой скоростью, что переставало быть понятно, где в этом цветном болоте человек, где вусмерть заваленный стеллаж и где сами «просрочка и брачина». Я глядела на кеды и вдруг не совсем к месту выдала:

– Все началось с красных кроссовок.

Жуткая цветная карусель остановилась и опала. И. подпрыгнула, как мячик, и повисла у меня на шее. Через секунду отпустила и сказала:

– Позапрошлые действительно были кроссовками. Спасибо, что можешь вспомнить точную цитату! И что знаешь «Дом», спасибо.

Я в этот момент немного испугалась, потому что прямо восторженные фанаты «Дома, в котором…» Петросян очень, очень редко оказываются адекватными. Но время показало, что любовь И. к этой книге удивительно взрослая и взвешенная, а еще у нее где-то рядом с «Домом» в голове лежал файл с Замировской, Сашей Соколовым, Горалик[2] и Элтанг, и мне надо было только подобраться чуточку поближе, поговорить чуточку дольше, чем по пять минут случайно в темных подсобочных углах, между задачами. Тогда бы мне раньше открылся целый волшебный лес, который я следующие шесть лет жизни собирала сама буквально по веточке. Но, увы, наша работа не оставляла достаточно времени даже на стирку и сон. Зато И. открыла Дмитрия Горчева и лично мне, и, наверное, целому поколению юных книготоргоблинов, просто повесив рассказ «План спасения» на дверь в нашей комнате отдыха. Текст, который начинается со слов «Людей необходимо уничтожать», будил в нас, каждый день видевших и пропускавших через себя поток туристов около вокзала, самые живые, самые глубинные чувства. Это была наша песня свободы, наши кинстоны для ярости. Это сэкономило нам, я уверена, не одну горсть антидепрессантов.

Или вот еще была коллега Ксюша, та самая, которая пугала молодежь криками про Эберхарда Фабера из подвала. С ней рядом постоянно случалось что-то невероятно веселое.

Например, однажды довольно поздним зимним вечером в дальнем зале, детском, стоит Ксюша и перебирает какую-то мелочовку. Она называла эти бесконечные упорядочивания ластиков, точилок, наклеек и прочей мелкой разнокалиберной дребедени аутированием: «Пойду аутировать на карандаши, скотч, лизуны, etc.».

И вот стоит она, не спеша аутирует, и тут из медитативной задумчивости ее вырывает вопрос, заданный максимально пьяным голосом:

– Скжите, а где тут у вс… трмвайная остановка?

– Здесь, – говорит Ксюша спокойным, ровным тоном без тени иронии, – у меня наклейки. Напротив – книжки с окошками. Трамвайной остановки здесь нет.

– И все-таки она должна быть! Здесь должна! – восклицает пьяный мужик и следующие минут пять настойчиво продолжает выяснять, где трамвайная остановка. Вот прямо просто, никак не пытаясь переформулировать, задает вопрос. А Ксюша четко в такт отвечает каждый раз тоже одинаково:

– Не здесь. Не здесь. Не здесь.

Насколько я знаю Ксюшу, она поймала ритм и внутренне танцевала под этот повторяющийся вопрос, как под добрый качающий бит.

Но все хорошее кончается, вот и повторение начало раздражать. Тогда она взяла чувака под локоток, провела через все пять залов к выходу и, заботливо указав на Московский вокзал, сообщила:

– Вот самая большая трамвайная остановка. Тут останавливаются самые большие трамваи, которые называются поезда. Только вы не идите прямо по площади, там машины. Обойдите по светофорам.

Мужик ушел во тьму к вокзалу. Ксюша вернулась к наклейкам и коллегам. Коллеги хихикнули, и все бы это как-то забылось, если бы кто-то из нас через два дня не наткнулся в одной из групп по истории города на информацию, что до постройки гостиницы «Октябрьская» как раз на этом месте была трамвайная развязка с парой остановок по разным направлениям.

Дядька, получается, в пространстве правильно попал, а вот во времени промахнулся.

До сих пор иногда пытаюсь представить, что он увидел на месте Московского вокзала в таком случае. Метро до Москвы? Постапокалиптический пустырь? Кто знает.

Ксюша удивительным образом сочетала в себе обэриутский навык во всем находить игру и парадокс с острым чутьем на именно такое миленькое, которое будет действительно привлекать внимание и продаваться. Она предлагала заказать какую-нибудь совершенно безумную, нефункциональную дичь откуда-то из глубин китайского маркетингового ада – и дичь внезапно становилась модной. Она носила кроссовки с радужным отливом, детские бусики (включая сладкие, которые можно объесть) и пины с лягушками – но при этом могла легко загнать мощную телегу о метамодерне или о художественном методе Виктора Пелевина. Однажды она вышла на мороз в своих детсадовских обувках, достала из сумки-бананки с фламинго сигарету, посмотрела в питерскую метель, затянулась и выдала:

– Что, если «Черный квадрат» – это вовсе и не черный квадрат, а чернота в форме квадрата?

Шла предновогодняя неделя, некурящая я выходила за компанию с курящими просто проветрить голову и остудить глаза, которым мерещились узоры на подарочной упаковке. Нам всем было так ментально худо, что от этого внезапного искусствоведческого вброса мы всей честной компанией синхронно эсхатологически охуели. Вчетвером молча пялились в темноту, плюющуюся снегом, и молчали.

Когда в Петербург наведался всемирно известный коуч Ник Вуйчич, мы с Ксюшей собирали по магазину пеналы и кардхолдеры, чтобы на выездной торговле загнать их слушателям вместе с книгами звездного спикера. Кто-то из коллег спросил, точно ли вся эта сувенирная дребедень там будет пользоваться спросом, Ксюша горячо его заверила, что польза чехлов на карточки равна пользе от самой грядущей лекции Вуйчича: она бесконечна. Поэтому особым успехом будут пользоваться космические принты.

По неведомой причине на встрече действительно раскупили всю дребедень с космическими принтами. Возможно, сработал тон, которым Ксюша отпускала этот каламбур. Меня там не было, не могу судить.

Или вот еще через два квартала от нашего «Голоса» в маленьком «Буквоеде» сидит Юра. В незапамятные времена он проводил для буквоедовских сотрудников бесценный семинар под названием «Жанры фантастики». Я в ранней юности фантастику читала, но как бы с оглядкой, с оговоркой на то, что это такой низкий жанр, такой вид вредной еды, guilty pleasure, и всерьез при людях доказывать, что в фантастике есть глубина, могут только инфантилы. Да, была тупой и высокомерной, увы. Так что до сих пор испытываю благодарность за целый огромный мир, потому что именно после спокойных и умных Юриных семинаров подсела на Уильяма Гибсона, Нила Стивенсона и прочих, а заодно разрешила себе любить фэнтези не ночью под одеялом, а чуть свободнее и публичнее, и постепенно при горячей поддержке других старших коллег добралась до Робин Хобб и Урсулы Ле Гуин. А самое главное – в принципе перестала делить литературу на высокую и низкую.

Вообще мы, конечно, когда сейчас встречаемся где-нибудь выпить рюмочку чаю, выглядим как настоящие скуф и альтушка. Прямо вот хватай и пили пачку мемов, потому что я крашу волосы и вечно хожу в асимметричных сережках, вычурных черных шмотках и странных значках, а Юра – это такая угрюмая опухшая рожа, торчащая из одеяния самого нормального нормиса с неблагополучной окраины, плюс очки со сложными диоптриями придают ему неповторимый шарм постапокалиптического человекообразного крота. Он органичен проклятым зарослям города Кудрово, где обитает с незапамятных времен, и последнее, что вы подумаете, увидев его на улице, – что это умный и язвительный книгочей с невероятным кругозором, прекрасно чувствующий, что именно надо простому массовому гику на гиковском конвенте прямо сейчас. До знакомства с Юрой я на словах «любители фантастики» представляла весь «Фантлаб», часть «Мира фантастики» и абсолютно всю аудиторию «Фантассамблеи» так: грустные, пожеванные и оплывшие дяденьки и тетеньки за сорок пять, которые собираются на окраинах в облезлых ДК, много пьют, проводят скучные круглые столы о судьбах отечественной фантастики, умершей для них вместе со вторым Стругацким, и тихо, бессильно шипят на «весь этот бездуховный янг эдалт», но, если к ним забредают отдельные косплеерши с явной печатью вырождения и второсортности во всем облике, взирают на них благосклонно, хотя и абсолютно без понимания, что значат все детали костюма, кроме декольте. В общем, как когда-то спел Ростислав Чебыкин, представитель еще одних маргиналов-ролевиков, «носится с кликухой эльфа-мужика // страшная толстуха в роговых очках», только еще хуже, потому что стандартный любитель фантастики от многолетнего алкоголизма не может носиться, только тихо пресмыкается, испуская ядовитые пары.

В общем, внешне Юра попал во все мои стереотипы о любителях фантастики, потому что выглядел как лучшие из них: потерт умеренно, движется уверенно, а что скуфоват и странноват, так я и сама – не бесценный клад.

Зато при ближайшем рассмотрении оказалось, что передо мной человек, который слышит других и спокойно принимает и мнение, отличное от своего, и разнообразие чужих вкусов и пристрастий. Наслушавшись отголосков дискуссий с «Фантлаба», я думала, что любитель фантастики, поедая исключительно второсортную литературу, защищается от осознания ее и своей второсортности исключительно тем, что живет с комплексом бога, бесконечно болезненно переживающего падение своих храмов и безразличие некогда преданных адептов. Если такому богу сказать, что он просто не замечает, как изменилась та область, которую он любил, потому что цепляется за отжившее и неспособен принять новое, бог страшно на вас обидится и попытается метнуть молнию, но получится у него только облачко перегара. И тут передо мной вместо всех этих чудищ явился профессионал, который мог спокойно собрать прицеп книг, вывезти их на большой фантастический-игровой-косплеерский конвент и за три дня конвента сделать выручку, которую иной маленький книжный делает месяц. Тогда я была мала и не понимала, что именно значит – продать книжек на ярмарке на полмиллиона рублей. Как надо постараться. Но для меня сама сумма была заоблачной, непредставимой, и я соображала так: выручка гигантская – значит, человек понимает аудиторию, к которой едет, соображает, что у них там в тренде. А если он может почувствовать тренд, я должна просто лететь к нему учиться, потому что я сама трендов вообще не понимаю.

Позже меня добило просто контрольным выстрелом в голову еще и то, что вот этот дядька в своих пыльных строительных перчатках, которые он носил, чтобы не резать пальцы бумагой и не убивать кожу смесью типографской пыли и дешевого стекломоя, вот этот властелин программы 1С, оставляющий где попало недопитые банки энергетика, стаканчики омерзительного кофе и бутылки воды, в которые я постоянно по недосмотру вляпывалась, вот это самый гриб-скуфовик, оказывается, успевал читать на английском фантастические хиты Amazon и не только, чтобы писать внутренние рецензии для АСТ и, кажется, еще «Азбуки».

Для меня, девочки из деревни, хороший английский был явным показателем невероятной успешности человека, принадлежности его к миру красивой жизни и высоких достижений. Да, истории русских эмигрантов, которым хорошее владение языками едва помогло выжить и уж совсем не принесло богатств, ничему меня тогда не научили.

Первый раз я побеседовала лично и не вполне официально с этим замечательным человеком после того, как провалилась на визите тайного покупателя. Ну то есть как провалилась – он поставил девяносто баллов из ста возможных, а такое всегда в разы обиднее, чем просто низкий результат. Юра вызвался со мной поговорить о том, как улучшить показатели, утащил меня через эвакуационный выход во внутренний дворик, закурил и сначала просто смотрел в обледенелый асфальт. Было видно, что он старательно подбирает слова, и у меня в голове зазвучал закадровый голос из классического фильма «За спичками», из момента, когда Ихалайнен не может нормально начать разговор о сватовстве. Когда Юра все же заговорил, я сильно удивилась, потому что он сказал вообще не то, что я ожидала. У меня тогда было скудное воображение, и я ставила на то, что сейчас будет либо просьба быть внимательнее, либо нагоняй за глупую ошибку, либо – в лучшем случае – какая-то мнемоническая техника, чтобы запомнить все наши зубодробительные акции и стандарты. Но нет, он начал так:

– Все мы люди, все ошибаемся, особенно в моменты, когда наши инструкции начинают противоречить здравому смыслу. Ты не предложила пакетик человеку, который купил одну пачку клейких закладок. Любой нормальный покупатель в этот момент может подумать, что его считают дураком, предлагая пакет. Но я тебя все-таки очень прошу, в будущем предлагай эти пакеты всем. Я знаю, что это как-то мелочно и вообще похоже на сумасшествие, но, в конце концов, это можно воспринимать как игру.

Если бы это сказал мне кто-то из менее угрюмых и непонятных коллег, я бы удивилась меньше. А так я чуть на асфальт в этом дворе не села от изумления, потому что манера убеждать людей у этого человека не вязалась с обликом и обычным поведением вообще. Обычно он был грубоват и угрюм.

Чуть позже времена изменились, госпожа история в очередной раз повернулась к нам задом и взбрыкнула: у нашей торговой сети сменились хозяева и весь внутренний распорядок. Как часто бывает при оптимизациях, зарплата стала сильно меньше, а обязанностей при этом – больше. Мы, рядовые сотрудники, оставались вместе потому, что осознавали, насколько наш союз прекрасен и удивителен. Думаете, я иронизирую? Фигушки. Просто, когда двенадцать часов в день говоришь с людьми, поневоле становишься мизантропом. Даже если в целом настроен к человечеству благодушно. Не перессориться в таких условиях с коллегами, которые действуют тебе на нервы не пять минут, как покупатели, а полный день, невероятно сложно. Реального повода для срыва может и не быть – но на покупателя орать себе дороже, а выместить злость на соратниках как-то логичнее: поймут, простят, возможно даже прикончат, чем прекратят твои страдания.

Но мы, пять человек, собравшихся под началом того же Юры в «Буквоеде» поменьше, пока в большом был ремонт и кадровые перестановки, почему-то не ссорились. Вообще. Поэтому однажды я расслабилась настолько, что забыла, как опасно приводить на работу друзей: совместные обязанности и разделение ответственности отлично могут сплотить незнакомцев, но вот сложившиеся отношения под этим грузом чаще рушатся, чем крепнут. В общем, я рискнула одной из самых прекрасных дружеских связей и притащила в наше гнездо нищих вдохновенных идеалистов.

Кэт, с которой мы были не разлей вода с тех пор, как жили в одной общаге СПбГУ. Кэт – прекрасный фотограф и журналист, но тогда она всему этому только училась, а подрабатывала на заводе. Упаковщицей. Потому что была искренне уверена, что в книжки ее не возьмет никто и никогда, ведь книжки – это для умных интеллектуалов, а она не такая. Я убедила ее как раз тем, что никаких книг продавать не придется, нужно будет только бесконечно обклеивать ценниками всяческие копеечные сувениры и иногда драться с бомжами и прохиндеями, которые придут красть шоколадки с видами Питера на упаковках. Она поверила, прошла собеседование и обнаружила, что все это действительно так: никакой интеллектуальной среды, сплошной беспросветный тяжкий труд. Правда, именно к нам за всякой мелкой канцелярией всегда заходила божественная Алиса Фрейндлих. Но она появлялась примерно раз в два месяца, а просроченные шоколадки, сломанные точилки и богомерзкие фотоотчеты по выкладкам были с нами каждый день.

Однако постепенно какие-то знания в нас все же проникали. Случайные реплики, обрывочные читательские рекомендации по дороге к метро, утренние перекуры на заднем дворе, когда диалог состоял в основном из тяжелых вздохов и мата, но иногда из внезапных цитат и имен, привычка читать за едой, которая здесь была не только у меня, – все привело к тому, что Кэт начала-таки советовать книги людям и оказалась в этом очень хороша.

Кстати, когда мы уходили – я варить кофе, а Кэт в магазин комиксов, – Юра просто спокойно пожелал нам удачи, хотя какая-то часть меня искала подвох и боялась, что он обидится: вот, мол, всему научил, а мы свалили. Мало того – через некоторое время он позвонил мне и сказал, что руководство сети одумалось и хочет вернуть консультантов, которые разбежались от невероятных новых условий труда очень далеко и возвращаться не спешат. Новые воины должны были называться «друзья по книгам» и получать полторы зарплаты обычного продавца-расстановщика. Как раз закрылась маленькая, но гордая кофеенка, в которой я трудилась осень и зиму, и предложение пришлось кстати. Правда, в Юрин маленький магазин такой вакансии не полагалось, и я вернулась в гигантскую «Октябрьскую» – чтобы столкнуться с начальством новой, послереформенной эпохи. Это была цепкая, сухая тетка со вполне адекватными рабочими требованиями, которая много внимания уделяла дисциплине, но не была похожа на совсем уж бездумного болванчика. Просто такой жестковатый большой начальник, ставящий исполнительность выше инициативности. Я не ушла с собеседования с ней, услышав внезапно: «Когда в декрет собираетесь?» – потому что это было первое в моей жизни собеседование, на котором мне этот вопрос вообще задали. Я опешила, пережила некоторое изумление от того, что меня считают уже вот настолько взрослой, и ответила, что в ближайшее время не планирую детей.

– Ну да, я вижу, у вас неоконченное высшее, вам нужно сначала доучиться, – сказала она, и я подумала, что на этом месте можно аккуратно напомнить, что это мои личные планы, и тут она выдала совсем уж перл: – Что ж, поглядим, удастся ли вам год поработать без происшествий. А то дети иногда получаются внезапно.

Тут мне захотелось прямо-таки разораться или нахамить, но я почему-то подумала, что подведу коллегу, который меня рекомендовал именно как умного и опытного книжного консультанта, и сказала вместо всего резкого:

– Скорее уж пойду доучиваться.

На том и сошлись, и я опять до открытия должности, на которую пришла, стала обычным продавцом, как и три с лишним года назад. Но не повезло, потому что через месяц после моего трудоустройства начался ковид.

Все позакрывалось, и пришлось пойти в курьеры. Через несколько месяцев беготни с желтой сумкой я стала лучше себя чувствовать, отлично отдохнула от людей и выплатила часть долгов.

Когда опять тот же Юра позвонил мне примерно через полгода с новым предложением, я сначала сказала «нет, что ты, какие книги, мне есть нужно», а потом, на третьем аргументе в пользу его заманчивого предложения, уверенно попросила зарплату, которая тогда казалась мне заоблачной. «Сейчас он просто скажет, что такие деньги мне платить не смогут, я извинюсь, что не могу просить меньше, повешу трубку, и все», – подумала я, но он неожиданно заявил, что мой запрос вполне удовлетворим.

Так ловушка захлопнулась снова, потому что на собеседовании я оказалась у человека, с которым мы могли бы вместе работать в «Октябрьской», но совсем немного разминулись. Общая ностальгия, неумеренная Юрина похвала, когда он рассказывал обо мне Вике, – и вот я четыре года как работаю в книжном магазине издательства, о самом существовании которого я узнала за пару дней до собеседования.

Вика тоже до сих пор кажется мне существом иного, высшего порядка. Во-первых, она знает два иностранных языка (это только те, о которых я слышала, а может быть, их больше). Во-вторых, два образования: одно в Петербурге, другое за границей. В-третьих, никаких вопросов про декрет на собеседовании не задавала.

Не слишком надежный критерий деликатности? А вот и нет, замечательный. Все четыре года меня не покидает чувство какой-то нереальности – сплошное понимание и взаимное уважение. Сплошной открытый диалог. Просто хочу уметь так же строить отношения, когда вырасту, но пока есть чувство, что коллегам тяжелее со мной, чем мне с ними.

Я пришла в «Голос» в момент глобальных перестановок: сменилось руководство, менялся коллектив. Нам одновременно нужно было всем как-то сработаться и быстро доказать владельцам, что магазин может стать не убыточным довольно скоро. Команда тогда большей частью состояла из трепетных интеллектуалов, которых решения новой части коллектива довольно часто шокировали. Так, все мои заказы хитов популярной психологии и топов саморазвития сопровождались тяжкими вздохами отвращения. Я изо всех сил пыталась доказать, что не сошла с ума, и постепенно мне поверила не только Вика.

Сережа, наш блаженный отшельник, чье невероятное спокойствие строится на гигантской иронии, тоже начинал свой книготорговый путь в «Буквоеде» и просто знал, какую логику ассортимента я пытаюсь выстроить. Ира, которая работала до этого в более эстетской «Республике», просто не хотела ни с кем ссориться, к тому же сама любила легкую развлекательную литературу и поэтому была снисходительна и к чужим читательским вкусам. Куда более тяжко пришлось С., Д. и Л., которые искренне считали, что в магазине должны быть собраны только вершины человеческой мысли, и имели об этих вершинах очень четкие представления. Увидев, что Вика утверждает заказы, которые я формирую, и в целом внимает моим гнилым еретическим речам, то есть сам воздух в магазине меняется с высокоинтеллектуального на умеренно-попсовый, С. и Л. довольно быстро уволились, а Д., привыкая к новой реальности, бесконечно и трогательно страдал. Я корила себя, что не была с ними полностью вежлива и вообще по первости наломала кучу дров и далеко не всегда вела себя как нормальный человек. Где-то через три месяца после начала моей работы мы впервые вместе вывезли стенд магазина на Книжный салон, напились после него, как твари, и наш заместитель управляющего, великий и заботливый Заяц, по пьяни признался, что сначала считал меня опасной сумасшедшей, и только доверие к Вике, которая меня взяла на работу, помогло ему выносить на первых порах мое присутствие в его рабочем пространстве.

В общем, я попала в место, которое потребовало от меня быстрого роста и большой сообразительности, но и очень много сразу дало взамен. Например, много простора для самостоятельных решений. Когда мне выдали ключи от рабочих соцсетей и сказали, что я могу творить там, что хочу, потому что мои личные соцсети хорошо показывают мою способность поставлять контент нужного качества, я некоторое время панически металась внутри своей головы с растерянным писком: «Мне?! Такой огромный кредит доверия?! Я облажаюсь, я не справлюсь, а-а-а-а, ужасно, ужаснейше». Но как только сама себе определила объем работы и утонула в ней, паника отступила, просто потому что хотелось постараться и доказать, что мои решения могут нормально работать, что я человек разумный, и не зря в меня поверил наставник, который меня сюда рекомендовал.

Не успела схлынуть первая волна ужаса, как за ней пришла вторая, больше первой: я еще не была уверена, что нашла общий язык с коллегами, к которым свалилась из ниоткуда как снег на голову, а мне уже дали совещательный голос в выборе новых коллег. Вот что значит приходить не в рядовые сотрудники, а сразу в младшие менеджеры. Вот ты какой, минимум управленческих решений.

Первым пришедшим после меня и отчасти по моей воле был Санек. Сейчас он разрабатывает какую-то крутую игру и забегает примерно раз в три месяца за очередной научно-популярной книжкой, чтоб за ней расслабиться. Весной двадцать первого он пришел, уверенный и солнечный, и сразу основал у нас книжный клуб, где обсуждали классику, и ставка на этих встречах делалась не на то, чтобы показать какие-то заснеженные вершины интеллекта, а на то, чтобы посетители расслабились и перестали бояться задавать вопросы. Суперспособностью Санька было внушение уверенности. Рядом с ним волшебным образом раскрывались застенчивые и неуверенные, и никто не чувствовал себя глупо и неуместно.

Когда Санек покинул нас, пришлось опять искать сотрудника, и в первую очередь желательно было, чтобы этот сотрудник обладал грузоподъемностью. Но вопросы кандидатам мы все равно задавали какие-то интеллектуальные: просили назвать несколько петербургских издательств, моделировали покупательские запросы, тщательно расспрашивали о взглядах.

Нас порадовали ответами двое: тихий мальчик Святослав, который замечательно много знал о театре, и абсолютно спокойный и расслабленный Макс, которому этот мир был абсолютно понятен. На вопрос о питерских издательствах он, не останавливаясь, назвал их штук двадцать и вообще выглядел монстром книжного мира, причем было совершенно непонятно, что именно он у нас забыл с таким огромным багажом знаний и явно широченным набором компетенций. Любопытство в нас победило опасливость, и вскоре мы поняли его секрет: ему нужен был необходимый минимум стабильной зарплаты, а остальное он добирал интересными проектами на фрилансе. Теперь так делаю и я и понимаю, что зря мы тогда не испугались Макса: такое количество сил в одном человеке противоестественно. Я не вывожу нагрузки, которые он вывозил, а пашу как три вола и козленочек, вместе взятые.

На первую свою стажировочную смену он пришел, смешно моргая и поводя кончиком носа, и, когда я решила начать его обучение со знакомства с кассой, оказалось, что вся его мимика такая смешная отчасти из-за того, что он, со зрением в минус восемь диоптрий, пришел без очков и двигается почти на ощупь.

С кассовым приложением он разбирался, приклеившись носом к экрану. Тут зашел покупатель и спросил, где у нас новый Бротиган. Я хотела было посмотреть в базе, но тут Макс в очередной раз смешно повел носом и сказал:

– На верхней полке в среднем шкафу, пятая книжка с левого края.

До верхней полки два с половиной метра, и я без линз на ней не могу различить границы корешков, не то что надписи на них. А у меня всего лишь минус пять. И ладно я: после того как разобрал поставку и расставил, ты можешь ориентироваться по мышечной памяти, но Макс на тот момент провел в магазине всего часа три, если считать вчерашнее собеседование, и, естественно, не мог еще разбирать никаких поставок. Я спросила, превозмогая оторопь, что это за сеанс провидчества, на что он ответил, что на собеседовании как раз был в линзах и успел осмотреться и разобраться, что у нас где. Эта цепкость памяти и кругозор меня расположили к нему мгновенно, а месяца через два он удивил и покорил нас еще сильнее.

Постепенно расслабившись и обжившись, он начал оставлять под кассой свертки и иногда передавал их людям, которые приходили в его смены и всегда разговаривали только с ним. Иногда они в придачу к этим таинственным сверткам брали книги, а иногда хватали только свертки и загадочно ретировались. Вика спросила, не личную ли библиотеку он бесконечно распродает, на что Макс не стал отпираться и прямо ответил, что все так, да не так. Этот умник оказался независимым издателем диковинок и редкостей типа писем Селина, сочинений Пшибышевского и энциклопедии гранжа. Когда мы хором взвыли, что мог бы и не скрывать и поделиться, он выдал:

– Я к вам присматривался. Пытался понять, можно ли вам доверять.

И оформил поставку своих книг в магазин уже вполне официально.

Недавно я зашла к нему в Грузии в крошечный книжный «Итака» – старую квартиру в историческом центре Тбилиси. Заходишь в маленький дворик, лезешь по выцветшей и рассохшейся лестнице вдоль стены с лозами винограда на второй этаж, попадаешь в лабиринт полутемных комнат, заваленных букинистикой вперемешку с модными философскими и искусствоведческими новинками. Максу очень к лицу было появляться из тьмы, шевеля кончиком носа, делать чай на крохотной кухоньке, где целая стена оклеена спитыми чайными пакетиками, щуриться от солнца на этом старом крыльце. Он больше пока не печатает книжек. Отчасти потому, что пытается выжить, совмещая дни в книжном с ночными сменами в баре, отчасти потому, что еще не нащупал выгодные местные схемы и новые темы. С одной стороны, скучаю ужасно, а с другой – очень жду, что он еще придумает и в каком интересном месте вынырнет.

А тихий Святослав оказался не таким уж тихим: прекрасный фотограф и тонкий наблюдатель, он хорошо чувствовал людей и ситуации, поэтому быстро начал вести встречи с авторами. С блаженным отшельником Сережей, который, помимо прочего, интересный коллажист, они составили идеальный комический дуэт, не очень многословный, зато парадоксальный, замечательно остроумный. Они писали в соавторстве огромный постмодернистский роман прямо на кассовом компьютере, оставляли в зале маленькие незаметные послания вроде летучих мышей-оригами на стене, с потрясающим вкусом оформляли выкладки и иногда превращали простой диалог о книгах в какую-то комедию дель арте.

Как пример этого постоянного идеально ситуативного остроумия вспоминаю случай с конфетками, которые мне подарили на очередной день рождения. Конфетки были с портретами русских классиков, и высыпали их в руки мне со словами: «Ты ж критик, жри писателей». Я, радостно ржа, поделилась с коллегами и конфетками, и фразой, на что Свят отреагировал немедленно и метко.

– А конфетки с богом, – спросил он, – там случайно нет?.. Настроение такое, что писателей недостаточно.

Илья и Настя появились, когда эмигрировал Макс и уволился Д., тревел-блогер и эстет, который однажды вместо смены оказался в Рязани, потому что забыл попросить коллег о подмене, отправляясь в свой мини-тур выходного дня. Уволился он позже этого случая и не из-за него, просто я до сих пор очень люблю рассказывать эту историю, потому что меня бесконечно восхищают умельцы телепортироваться в неожиданные места за три свободных дня. Случайно уехал в Рязань, ушел за хлебом в Казахстан, за выходные оказался на Луне. Я сама тогда немного жила в Москве, пыталась работать в отделе продаж издательства, то есть из торговли по схеме business to customer перекинуться в business to business, и как раз тогда поняла, что мне неинтересны деловые переговоры о больших поставках. То ли дело старые добрые городские психи и чудаки. А в Питере тем временем добрые коллеги пугали новичков мною как мифическим драконом. По их словам выходило, что я могла продать небо, Господа Бога и даже трижды спертый воздух втридорога. Поэтому, когда я вернулась, меня встретили две пары настороженных глаз. Илья, бывший журналист, молча меня проанализировал, куда-то внутренне классифицировал и просто начал работать в новых условиях, а Настя, которая тогда училась как раз на факультете издательского дела, немедленно попыталась выведать у меня рецепт легкого вхождения в профессию, а я с жаром начала уговаривать ее не губить свою молодую жизнь и не связывать ее с книжками. Надеюсь, что не из-за моих советов она ушла в академический отпуск, и еще больше надеюсь, что она таки придет когда-нибудь в издательский бизнес. Для меня Настя так и осталась невероятной, непостижимой загадкой: читающая очень много и при этом вдумчиво, очень грамотно и сознательно выстраивающая свой кругозор, она катастрофически не умела писать. Ее читательские впечатления всегда были изложены таким изломанным языком, что меня укачивало при каждой попытке через него продраться. Переломаны были и логика, и грамматика, и образность, причем настолько, что при чтении одолевало ощущение длящегося дурного сна или полуобморока. В какой-то момент я на смене поймала себя на том, что прислушиваюсь к ее речи с напряженностью человека, который спасается от погони. Мне казалось, что сейчас она начнет изъясняться своими чудовищными письменными конструкциями, но ее звучащая речь всегда оставалась живой и правильной.

Настя была у нас главным амбассадором поэтессы и философа Анны Горбуновой, так что меня не оставляет мысль, что лет через десять это ее пугающее текстовое косноязычие переплавится в живую сложную поэтическую речь. Поживем – увидим. Сейчас она работает не с книжками, и в этом я тоже вижу надежду: может, нервы сбережет и благополучным, не изломанным человеком вырастет. Все-таки сфера обслуживания – пространство жуткое, и книжные магазины – едва ли не худшая его часть.

Даже в нашем маленьком магазине, где каждый довольно гармонично взял на себя часть работы, а кто-то даже тихо и без скандала иногда моет накопившуюся за неделю грязную посуду, можно выгореть. Это мне показала Ира, образец веселья и заботы, большая любительница и поэтому тонкий знаток всего этого нашего фэнтези и Young Adult. Она же научила меня не шарахаться от милых детских иллюстраций, на которые (как и на фоточки сладких котяточек) у меня с детства реакция несколько эпилептическая. Благодаря ее вкусу и терпению у меня есть зайцы Беатрис Поттер, мыши Торбена Кульманна и Андреаса Шмахтла, милые и спокойные европейские книжки «Поляндрии» со всякой милой пушистой нечистью, и то, что я раньше терпела только из уважения к человеческой свободе и из принципиальной ненависти к любой цензуре, теперь даже иногда, в небольших количествах, может доставить удовольствие мне самой.

Так вот, Ира ушла от нас потому, что устала каждый день говорить с людьми. Так я вспомнила, что эта сторона работы тоже может выматывать. Меня-то гасит обязательная документация и беспрерывные рабочие коммуникации – с поставщиками, бухгалтерией, приглашенными звездами книжных мероприятий и пиарщиками издательств, которые эти мероприятия вместе с нами устраивают, весь этот бесконечный вал никак не регулируемой работы: письмо туда, задание сюда, афишу здесь, транспортная заявка оформлена неправильно. Я думала, что всех коллег, как и меня, добивают скорее ошибки в накладных, чем покупатели во всем их многообразии, но вот оказалась неправа.

Духовная наследница Иры в этой замечательной банде – чайный мастер Наденька, человек высочайшей образованности и невероятной душевной теплоты. Она происходит из очень старой питерской богемной семьи, что чуть меня не довело до сердечного приступа, потому что я однажды подсела на видеолекции философа Пятигорского, и тут вдруг оказалось, что Наденька его знает с детства – сначала как просто человека, который бывал у них дома, и только потом как философа. Причем работали мы, когда это знание меня настигло, совсем не с книжками. Мы варили выпендрежный авторский кофе на Петроградке. Потом колесо Фортуны повернулось ко мне нужной спицей, и Надя, уволившись из китайской чайной студии, где проводила дегустации, читала открытые лекции и продавала знатокам чайники и пиалы, которые стоили двух наших месячных зарплат, зашла в «Голос» ровно в тот момент, когда мы искали сотрудника. Здесь я мстительно смеюсь – уаххаха, это будет напечатано и потому сохранится в веках! – и заявляю, что совершенно точно не учила ее, что именно надо говорить на собеседовании. Я дала ей нашу корпоративную почту и уехала в Архангельск на фестиваль «Белый июнь» мокнуть под дождем и гонять дроздов-рябинников, которые залетали под наш навес и выдавали мощную обильную субъективную критику прямо на книги. Я даже не знаю, что Наденька написала в письме. Вика просто спросила, от меня ли человек пришел, и назвала фамилию, а я подтвердила, что, мол, от меня.

Когда я вернулась, Наденька уже прошла собеседование и ее приняли в штат, а еще через неделю мы наконец увиделись с Викой. Я, естественно, тут же кинулась выяснять, приплясывая от нетерпения, как впечатления от знакомства, и Вика мягко меня укорила, что, мол, не нужно было настолько сильно заморачиваться и репетировать с Надей собеседование, достаточно было просто обозначить, что хочешь работать именно с этим человеком.

Оказывается, мы настолько отвыкли от того, что человек может хотя бы пройтись по нашим соцсетям и просто посвятить вечер изучению, чем же мы таким занимаемся. Вот так мало мы видели людей, умеющих просто искать информацию, – и это среди кандидатов, которые могут написать непугающее резюме, а значит, уже обладают каким-то количеством здравого рассудка. Вот так мы стосковались по здоровому человеческому любопытству. Исчезающая редкость – умение задать простой вопрос: «Интересно, где это я буду работать, что это за люди?» – а потом найти на него ответ и запомнить на всякий случай минимум полезной информации. То, что мне казалось необходимым для взрослого человека навыком, оказалось вообще-то офигеть как нечасто встречающимся сокровищем.

Есть такая культовая комедия What we do in the shadows, или «Реальные упыри». Мы ее бесконечно цитируем и даже однажды собрали коллективное вампирское фото на ступенечках в лекторий, а в середине осени периодически устраиваем просмотры.

И есть такая замечательная книжечка «Песни Мальдорора». Ее написал французский гений и предтеча модерна Лотреамон, она эстетская и прóклятая. Лет сто назад считалась контркультурной, а теперь просто очень милая. Герой (он же рассказчик) ненавидит людей, поэтому бросает их с высоты, трахает и ест (в любом порядке). Это можно назвать отрицанием морали на фоне тоски по идеалу. Его мы тоже всей или почти всей командой сильнейше полюбили, и, когда наконец-то, после десяти или даже больше лет отсутствия этого текста на рынке бумажных книжек, вышло дешевое переиздание в мягкой обложке, советовали просто всем, кто пытался с нами заговорить о прóклятых поэтах.

В общем, однажды мы нашли тест «Какой ты Дракула». Вопросы были увлекательные, результаты – из всех или почти всех культовых вампирских вселенных, от классической Дракулы Стокера до «Упырей».

В частности, там был вопрос: «Ваша наследственная болезнь – алкоголизм и приапизм в придачу. Что делать будете?» – с вариантом ответа: «Не понял, что плохого в приапизме». Мы прошли, посмеялись и забыли до поры.

И вот однажды осенним вечером к нам пришли писатели из компании вокруг питерского издательства «Лимбус-пресс», чтобы отпраздновать открытие выставки своего друга-фотографа, напились, и в лектории стало громко, а вот в торговом зале, напротив, тихо, случился перерыв в посетителях. И мы вспомнили, что еще не выяснили, какой же вампир Сережа.

Дойдя до вопроса про приапизм, он спросил меня, что это такое.

Как только я закончила объяснять, а Сережа трогательно задумался над ответом, с учетом только что полученной информации, в зал ворвался пьяный и очень общительный дед с фотоаппаратом и с криком: «О! Лотреамоновский мальчик! Можно я вас сниму?» – защелкал камерой.

Сережа на полминуты застыл с какой-то маньеристской полуулыбкой, а как только дед унесся прочь, закрыл лицо руками и с прорвавшимся хохотом сполз с дивана, чтобы немного поваляться на полу в позе эмбриона.

В этот самый момент из офиса вышла Вика. Оглядела поле боя:

– Что с ним?

– Лотреамоновский мальчик только что узнал, что такое приапизм, – ответили мы.

Дополнительно разрывало нас от того, что общительный дед был уже настолько пьян, что забыл снять крышку с объектива, так что наверняка получил на своей модной фотопленке тьму, которая укрыла лотреамоновского мальчика загадочнее самого черного из плащей.